Я потерял все, поистине все. Я не знал, что делать и куда теперь идти. В конце концов я принял решение отправиться в Рэйсёдзи в Ивасаки и остановиться в тамошнем монашеском зале. Когда я пришел туда, там уже расположилось для своих занятий большое число монахов, более пятидесяти человек. Однако, как ни было прискорбно, все они следовали по сухому и безжизненному пути дзэн "не-рожденного", который занимал в те времена умы множества людей. В течении всего дня, не считая утреннего и вечернего времени принятия пищи, когда исполняются предписанные обязанности, все монахи - и стар, и млад, - составляли длинные, безжизненные ряды, подобные каменным глыбам. Словно гребцы, они сидели, раскачиваясь вперед и назад. Ближе к вечеру их уши уже были навострены в ожидании колокола, возвещающего конец сидения. Тогда монахи располагали свои подушки в ряд и укладывались спать. Перед сном они кричали изо всех сил: "Великий мир и великое счастье! Великий мир и великое счастье!"
Я был единственным, в котором пробудилась бесстрашная решимость. Я дал обет не ложиться на землю даже для отдыха и ни разу не позволил себе вздремнуть. Сегодня, взглянув назад и вновь слыша хоры, поющие в ночи "Великий мир и великое счастье!", я понимаю, что все это было прекрасной возможностью лишний раз убедиться в том, что следует отказываться от всякого сна и отдыха.
Я случайно подслушал разговор нескольких монахов. Они обсуждали меня:
-Как же ему не стыдно. Какой же он тупица и дурень. Он так и не уразумел, что понимание путей великой колесницы и тайна великого мира и счастья могут быть найдены в не-рожденном. Вот почему он всегда смотрит так взволнованно и огорченно. Своей жалостью мы не сможем ему помочь.
Однажды, находясь в покоях настоятеля, я решил объясниться.
-Я вижу, что те, кто пребывают в монашеском зале, считают своим святым долгом только сон и сидение, по добно "сухому древу". Они, несомненно, обречены, и их новое рождение будет ужасно - они окажутся в Аду черной веревки или в Аду рушащихся гор. Не думаете ли вы, что когда это случиться, они станут поминать вас самым горьким словом?
Он ответил, что с моей стороны было бы "нежелательно вмешиваться": то, что я сую нос в чужие дела, отвлекает меня от собственных упражнений, так что я могу даже перестать практиковаться вообще.
- Наставник, неужели ваши глаза открылись именно тогда, когда вы занимались тем же, чем и они? - спросил я тогда.
Тебе не следует интересоваться также и моими
глазами, - отвечал тот.
- Вы являетесь для меня примером. Я подражаю вам и следую за вами, - воскликнул я. -Как же мне следовать вам, если я не обращаю внимания даже на ваши глаза?
- Раньше я просто верил, что настанет такое время, когда произойдет некий прорыв, - сказал наставник, -Я приложил массу усилий, я выполнял сложнейшие упражнения для того, чтобы приблизить его.
- Но почему же тогда вы не допускаете мысли о том, что ваши ученики смогут достичь его, следуя точно таким же путем? - спросил я наставника. - Почему вы не заставляете их соблюдать предписания, которые могли бы открыть им глаза? Если вы предоставите им возможность применять свои собственные приемы и продолжать заниматься тем, чем они сейчас занимаются, их глаза, очевидно, не откроются до
самой смерти. Но когда они умрут, они точно попадут в Ад черной веревки. Они сразу вспомнят о вас, не сомневайтесь.
- Тебе следовало бы сосредоточить внимание на собственных глазах, - проговорил наставник. - Вот о чем тебе нужно заботиться. Забудь о чужих глазах.
- О собственных глазах? - воскликнул я. - Вы можете обзавестись сотней камнедробильных молотков, колотить ими без устали целый день, однако вам не удастся даже поцарапать мои глаза.
Едва заметно улыбнувшись, наставник прекратил разговор.
1 понравилось
