On the Road

Я чувствовал себя стрелой, которая может долететь до самой цели.

Ему целый свет был до лампочки.

Мне виделась темная, пропыленная ночь посреди равнин, лица небраскинских семейств, что бродят вокруг, их розовые детки взирают на все с трепетом, и я знаю, что чувствовал бы себя самим сатаной, дурача их всякими дешевыми карнавальными трюками.

Камо грядеши, Америка, в сияющем автомобиле своем в ночи?

• Камо грядеши? - эхом отозвался Дин, раскрыв рот. Мы сидели и не знали, что сказать: говорить больше было не о чем. Можно было только ехать.

Два наших разума, каждый со своим собственным запасцем безумия, разошлись в разные стороны.

И хотя у Реми были сложности с работой и неудавшаяся семейная жизнь с языкастой бабой, он, по крайней мере, научился ржать едва ли не лучше всех на свете, и я сразу увидел всю ту веселуху, что ожидала нас во Фриско.

"В английских отелях он читал Шпенглера и маркиза де Сада. В Чикаго он вознамерился ограбить турецкие бани и, наскоро выпив для храбрости, стащил два доллара и пустился наутек. Все это он делал только из желания набраться опыта. Наконец теперь он приступил к изучению наркомании."

Когда напишешь о Банановом Короле, то напишешь о человечески интересном в жизни.

Она Дина поняла; она гладила его по волосам; она знала, что тот полоумный.

Они могут делать одежду, которая не снашивается вечно. А предпочитают выпускать дешевку, чтобы всем приходилось вкалывать, пробивать карточки на проходной и организовываться в унылые союзы; чтобы все остальные барахтались, пока в Вашингтоне и Москве хавают что только можно.

Ну ни дать ни взять кружок кройки и шитья, в центре этого кружка — Дин, преступник, обвиняемый во всех мыслимых грехах.

По воскресеньям после полудня американцы всегда пьют в салунах на перекрестках. Они берут с собой своих малышей; они пьют пиво и затевают бессмысленные ссоры и драки — развлеченьице хоть куда! К вечеру детишки поднимают рев, а родители уже пьяны. Пошатываясь, они возвращаются домой. В каком бы конце Америки я ни попадал в салун на перекрестке, везде пили целыми семьями. Малыши жуют кукурузные хлопья и картофельную стружку и резвятся поблизости.

Что я за старик такой, что не в состоянии содержать собственную задницу, не говоря уж о близких мне людях?!

— Да-да, — сказал Дин, глядя, как по главной улице Соноры снуют в обе стороны скотоводы, — все они гнусные миллионеры — тысячи голов скота, батраки, дома, деньги в банке. Если б я здесь жил, то заделался бы отшельником и ушел в полынь, стал бы зайцем, лизал бы ветки да подкарауливал хорошеньких ковбоечек, хи-хи-хи-хи! Черт возьми! Одуреть можно! — Он с размаху стукнул себя по лбу. — Да! Вот именно! Так-то!

Мы перестали понимать, о чем он говорит.

Мы вернулись в амбар, и там, под тарантулом, занялись любовью. Интересно, что в это время делал тарантул?

В течении нескольких необыкновенных секунд никак не мог вспомнить, кто я такой. Я не был напуган. Просто я был кем-то другим, неким незнакомцем, и вся моя жизнь была жизнью неприкаянной, жизнью призрака.

Святой мошенник с душой нараспашку повстречал печального мошенника-поэта с темной душой.

…женщины с глазами, в которых виднеется вечный южный чернозём…