Статья en plein air - Танцующие в темноте
Вам когда-нибудь звонил бог, или ангел? Однажды мужчина пытался покончить с собой из револьвера. Был вечер, звёзды накрапывали на окно.. Порой красота, может спасти если не весь мир, то жизнь одного человека уж точно. Знакомо мне до боли и души. Мужчина подошёл к окну. На глазах его блестели слёзы. Он улыбнулся и перевёл ствол револьвера со своей груди, на окно, на красоту звёзд. А что, если вон та робкая звёздочка, так похожая на его душу, населена таинственной жизнью? Держать на прицеле жизнь целой звезды… это успокаивает. Я так однажды выстрелил не в себя, а в звезду, перепугав до смерти спавшую в постели, любимую женщину. Было бы забавно и жутко, если бы она умерла. Я бы тут же покончил с собой. А я этого и хотел… Мужчина вернулся в постель, положил револьвер на ночной столик, разделся, и с улыбкой, заснул. Ночью зазвонил телефон. Спросонья, мужчина взял со столика не телефон, а револьвер. Приложил его к виску и… нажал на курок. Кто ему звонил, осталось загадкой.
Isadora browning darling lubich moja darling scurri scurri
Знаете что это? Похоже на нежный, трагический бред бесприютной души, вызванной на спиритическом сеансе. На самом деле, это телеграмма Есенина — Айседоре. Расшифровывается она не менее бредово и трагично: Изадора! Браунинг убьёт твоего дорогого Сергея! Если любишь, приезжай! скорей, скорей!!
Есть таинственные книги, которые словно пытаются дозвониться до нас: иногда, у таких книг нет ни одной рецензии и о них никто не слышал. Да и пишутся такие книги, столь же таинственно. Айседора Дункан написала свою удивительную книгу — Моя жизнь, но не успела написать вторую книгу, о себе и Есенине, о России. Написав всего 3 страницы (число её умерших детей), она вошла в комнату к своей подруге и… любовнице — Мэри Дести, бросила листки на постель и сказала: Мэри, милая, мне сложно об этом писать. Допиши эту книгу за меня. ты знаешь мою жизнь, как никто другой. Через пару дней, Айседора погибла в аварии: русский, алый шарф с синими астрами и таинственной птицей, подаренный Мэри, намотался на спицы заднего колеса, и затянул шею Айседоре, как затянулась когда-то петля на шее Есенина.
Это удивительно, но именно Мэри была самым роковым человеком в жизни Дункан. Фактически, она была доппельгангером: тот самый есенинский чёрный человек, но в образе — женщины. Любопытный апокриф поэмы Есенина, правда? Оказывается, с этим Чёрным человеком, который тебя убьёт, можно дружить, спать, воспитывать с ним ребёнка… и он даже может спасти тебя от смерти, словно приревновав к ней: сам убьёт! Это тоже была страсть, тёмная, нежная. Мэри буквально боготворила Айседору, и относилась к ней, чуть ли не как к Христу в женском обличие, к мученице, несущей красоту в мир, в своём расцветшем терновом венце. Мэри писала жизнь Айседоры с таким благоговением, с каким женщина-апостол писала бы Евангелие своего божества: о, это был бы дневник женского сердца, исповедь звёздам и ночи, в котором было бы сказано всё… и свет божества, и его грехи. После смерти Айседоры, Мэри совершила паломничество в Россию, в которую, как и Айседора, была влюблена и тоже сравнивала её с мученицей и Христом.
Представьте себе такой апокриф поэмы Есенина: женщина в чёрном платье, робко подходит к осколкам зеркала на полу, к режущим бликам света, ранящим окружающие предметы: истекают кровью, цветы на обоях, милые платья в шкафу, бокал, фотографии детей и томик стихов Перси Шелли на столике: его любила Айседора. Чёрный человек смотрит в блёклую, алую листву отражений, и не видит себя. Он падает на колени, касается пальцами голубых, раненых отражений окна, пролетевшей в ней ласточки, исчезающих в отражениях цветов и листвы на обоях: палец режется об отражение цветов, неба… Женщина в чёрном, вскрикивает. Бросает бокал в стену, в цветы, и цветы разбиваются. Разбивается целый мир: любимая умерла, и ты — причина её смерти!
Вернувшись из России, Мэри принялась писать книгу об Айседоре, но поняла… что тяжело больна. Мэри умирала: книгу о своей милой подруге, она писала в больнице. Через 3 года (3 листка Айседоры!), Мэри скончалась в мучениях. Никто не понимал, что это было. Мэри всегда была здоровым и жизнерадостным человеком. Её сын, Патрик Стёрджесс (известный режиссёр Голливуда), сказал: её убила смерть Айседоры. Книга об Айседоре, стала последним танцем с ней. Танец лунатиков на крыше больницы, на карнизе белых, словно залитых светом луны — страницах. Так кто же такая эта таинственная Мэри, о которой даже Айседора, не решилась написать подробно в своих мемуарах? Проведя маленькое расследование… я был поражён.
Как и полагается доппельгангеру, Мэри была похожа на Айседору, в том числе и ирландскими корнями, трепетной тягой с детства, к пению и танцу. Но всё же, самая пикантная тайна в жизни Мэри состояла в том, что она была… одной из «Багряных жён» Алистера Кроули (1911), пожалуй, самого известного сатаниста 20 века, в замке которого проводились чудовищные оргии, в том числе и жертвоприношения. Кроули дал ей имя — Виракам, но чаще называл её просто — Вавилонская блудница. Он вспоминал:
она обладала колоссальным магнетизмом, мгновенно пробудившей во мне ответную тягу. Я забыл обо всём. Я уселся на пол в позе китайского божка и между нами потекли невидимые токи
(примерно также произошло с Есениным и Дункан, когда поэт склонился перед ней на колени). Кроме того, Мэри обладала… даром ясновидения: она предчувствовала гибель детей Айседоры и её смерть; помогла Кроули установить магическую связь с древним демоном — Абульдиз. Именно в развратных оргиях с Кроули, Мэри приобщилась к лесбийской любви.
Айседора стала для неё не просто подругой — богиней. Багровая жена… инфернальная дружба с Мэри стала для Айседоры танцем с алым, багровым шарфом, который её и убил. Это так странно. Не менее странно, чем метеорит, летящий в просторах вселенной. Человек рождается на земле, с трепетом детства, смотрит в звёздное небо. Вырастает. Звёзды всё также манят его и почему то… пугают: есть трепетно-сладкий ужас Паскаля перед звёздной бездной, а есть перед… друзьями, возлюбленными. И вот, в одну прекрасную ночь, маленький метеорит, с ладошку ребёнка, приближается к земле и попадает в сердце спящего человека, которому снились кошмары, ссора с подругой (реальный случай в Аргентине).
Так и Мэри, в конце жизни Дункан. Они снова на время расстались. Мэри была в Америке, а Айседора во Франции начала писать свои Мемуары о России. Всё бы шло хорошо, если бы Мэри жила и дальше в Америке, словно метеорит, летящий среди звёзд: Айседора дописала бы свои мемуары, у неё закрутился бы новый роман с аргентинской актрисой — Мерседес Акостой, и потом бы уехала в Россию, которой она буквально бредила: там была её детская школа (интересно, а что было бы там, в России, с безумной тоской Айседоры по Есенину, который... сжёг фото с её детьми, устав видеть как она плачет над ними? это ведь тоже, самоубийство, в некотором роде. По версии Мэри, Айседора именно поэтому рассталась с Есениным. Но думается, всё много сложнее: расставание с Есениным, это было расставание с детьми, с жизнью, молодостью и танцами. Айседора после Есенина - это как убилённый сединами Пушкин, или Достоевский, избежавший каторги и пишущий что-то миленькое. Может.. Айседора поехала бы в ту самую гостиницу Англетер? Заказала бы.. тот самый номер? Всю ночь просидела бы на постели, разложив на ней фотографии Есенина и смотря на то самое место возле потолка и на крест Исакия с распятыми звёздами, а потом раздался бы звонок телефона, в пустоту, словно холостой выстрел, и на заре... Это были бы русские Ромео и Джульетта).
Но Мэри… это не устраивало. Она просто спала в своей спальне где-то в Нью Йорке и ей приснилась умершая мать Айседоры, которая в слезах умоляла её приехать к её милой Айседоре. Как это часто бывало, Мэри сорвалась с места и поехала к своей возлюбленной, не ведая… что везёт ей смерть в своём чемоданчике: алый шарф. Может… мать Айседоры, во сне, умоляла… не ехать к ней? Но язык души с того света, как и любви — с этого, так непонятен и смутен…
Как познакомились Мэри и Айседора, эти новые Моцарт и Сальери? Было в этом что-то роковое. В 1901 г, после неудачного брака и развода, Мэри взяла трёхлетнего ребёнка Престона (да, всё та же роковая цифра 3) под мышку (её привычный жест: она так сбегала от всех своих мужей), и отправилась через океан в Париж: она мечтала петь. По дороге, сын заболел пневмонией. Её случайно свели с Айседорой, и та, пригласив её к себе в дом, с такой радостью и объятием, словно знала её 1000 лет. Айседора уложила мальчика в постель и дала ему… шампанского. На следующее утро ребёнок проснулся с улыбкой и совершенно здоровый. У Айседоры был дар, проклятие: спасать чужих детей. Своих она не спасла. В то апрельское утро 1913 г, она отправилась как раз на бокальчик шампанского к королеве Неаполитанской, а машина с её детьми, заглохла на мосту. Водитель вышел её завести, но машина тронулась и упала в реку.
За рубежом, у Мэри плохая репутация авантюристки и её мемуары там не издаются. Что глупо. У Мэри был свой танец с жизнью, свои грехи и свой лунатизм дружбы, стремления пройти по карнизу нормы, любви. Мэри могла с лёгкостью открыть парфюмерный магазинчик под вымышленным именем, рискуя угодить под суд, отправиться медсестрой на войну в 1-ю мировую, скрыв, что она вовсе не медик и чуть ли не подделав документы, могла отправиться с сыном в простое путешествие на корабле Вильгельм Кронпринц и столкнуться… с айсбергом, предвосхитив трагедию Титаника (с Мэри постоянно что-то случалось. Не удивлюсь, что Мэри хотела плыть и на Титанике, но передумала), или возложить на могилу Айседоры венок: Сердце России оплакивает Айседору. Россия не оплакивала, но Мэри так решила, и по своему была права. Да, она могла в мемуарах.. нежно приврать, как и любая женщина в своём дневнике или стоя перед зеркалом. Но главное — как это сделать. У Мэри это был чудесный танец с Айседорой, с её памятью. Так, Достоевский в молодости перевёл Евгению Гранде Бальзака, но перевёл… словно бы нежно правя Бальзака: что-то опускал, что-то приукрашивал. Кроткую отстранённость Бальзака от своих персонажей, Достоевский заменил трепетным состраданием к ним, растворением автора в боли и счастье героев. Нечто похожее сделала и Мэри.
Например, она пишет, как однажды в Париже, встретила с Айседорой некую актрису-вамп с мужем. Айседора пригласила на танец… мечту этого мужчины, нежно отослав его в другу страну, где он «женился» на искусстве и приключениях. Жена узнала об этом в машине Айседоры и Мэри. Она была беременна. Далее, Мэри описывает ад женщины. Женщин, которые ещё не знают, что их машина едет прямиком в ад. В чёрной машине, словно в лодке Харона, переправляющих душу умерших через Стикс, женщина, дрожащим от слёз, голосом, прокляла Айседору и её детей. По версии Мэри.. это было как раз на том самом мосту через Сену, где погибли дети Айседоры. Скорее всего, всё это было на самом деле, за исключением моста. Женщина сказала это до моста, или после, не важно. Но велико творческое искушение, подвести, словно часы, эту дистанцию рока. Кроме того, проклятие этой женщины, должно быть, не раз вспоминала Айседора, и в её воображении, прустовским спиритуализмом воспоминаний, эта чёрная машина ехала с её детьми, и… переезжала злосчастный мост. Часы дистанции подводились в обратную сторону, даруя жизнь её детям.
В некоторых местах мемуаров, слёзы подступали к горлу. Казалось даже, что жизнь Айседоры и Мэри, написал какой-нибудь грустный поэт на небесах, или… в аду: чем то похоже на те фильмы, которые потом снимал сын Мэри. Да и название можно взять из его фильма: Мы снова живы. Однажды, Мэри и Айседора, путешествуя с маленьким Престоном и племянницей Айседоры, поселили их на чудесном маленьком островке, чуть ли не с единственным домиком, похожим на мираж, и отправились… веселиться. К слову, в этом смысле многие сцены из жизни Айседоры, напоминают древнегреческие трагедии: трагический выбор метания между искусством и личной жизнью, творчеством и детьми, душой и телом: что то одно оставалось зябнуть на ветру или умирало. Разразился шторм. Рыбаки отказывались плыть на остров, который вот вот смоет с лица земли и он как кит из сказки, погрузится в пучину. Но Мэри и Айседора настояли на своём. Что-то похожее на стих Шелли: два ребёнка, мальчик и девочка, словно тени будущих детей Айседоры, и две женщины, но, по сути — одна, плывут среди огромных волн в блеске гроз, озаряющих мгновенные бездны.
Мэри, Айседора и её племянница
Или вот ещё: Мэри дружески проговаривается читателю, словно выпивает с ним… где-то на ночной крыше в больнице (пришли её проведать... я пришёл). Она пьёт хорошее вино, которое вы принесли, кушает фрукты… и рассказывает вам о себе, милой Айседоре, оглядываясь, чтобы никто не увидел и не застал вас на крыше (я и сам пил вино, когда читал мемуары, и сам разболтал Мэри много лишнего: например… что меня зовут так же, как Есенина, только в зеркальном отражении: Александр Сергеевич. У меня в жизни тоже была женщина, старше меня на 18 лет, правда.. мне тогда было 13 лет, а ей — 31). Мэри мне рассказала с улыбкой, что Айседора любила перед выступлением… выпить шампанского, и дирижёру давала: все должно танцевать! Всё должно быть пронизано этим дионистическим трепетом! Наверно, будь её воля, она бы наливала и зрителям. Судя по некоторым фотографиям Айседоры.. она наливала и фотографам. Однажды, перед выступлением… Мэри пролила шампанское в туфельку Айседоры. Время уже истекало, нужно было бежать на сцену. Улыбнувшись, нежно прижав ножку своей возлюбленной к груди, раздела ножку и прошептала: беги так, босиком! Так, наш милый Сальери, скорее всего нежно приврал, сделав себя создательницей легенды о Великой босоножке. Но кто-то же пролил шампанское? И кто то же снял туфельки?
Но нужно отдать должное Мэри: она часто по женски беспощадна к себе, правдива до красоты искусства. Мэри вспоминает, как однажды на репетиции, Мэри танцевала за Айседору, да так точно… что Айседора не выдержала, поднялась с первого ряда и выбежала в гневе к ней, схватила и стала трясти её за плечи, повторяя: никогда, никогда больше так не делай! Мэри была совершенной имитацией Айседоры. Андрей Платонов вспоминал об экзистенциальном чувстве тошноты, когда он вдруг видит у другого человека, его мимику, жесты, мысли. Подобие его мыслей. Словно герой поэмы Есенина, подбежал к зеркалу, в котором кривляется Чёрный человек, танцуя боль и жизнь, которые ещё предстоит пережить Айседоре.
Наконец, начинается самое интересное: танец Айседоры с душой России. Иной раз это походило на танец души умершего Кафки, с залетевшим в окно мотыльком. По меткому замечанию Мэри (сама не поняла, насколько она права), Айседора отправилась в Россию, словно переправлялась через Стикс. Поразительные адиссеевы волны страниц мемуаров: в послереволюционном мороке жизни, к женщине, потерявшей троих детей, тянут свои ручонки-соломинки, бездомные и голодающие детишки. К Одиссею в Аиде, как известно, слетелись грустные тени умерших, и среди них была — его мама. Тени расступились перед ней… словно воды моря. Самое пронзительное место у Гомера. А тут, словно наоборот. Встреча Айседоры и Есенина — это не меньше, чем встреча Лермонтова и Кавказа, Достоевского и каторги, Шелли и моря. Это было нечто такое, что не снилось и Фрейду. Чем пронзил Есенин сердце Айседоры? Красотой? Поэзией? Молодостью? Ничем из этого, а по сути — всем этим вместе. Роковым образом, он был похож на умершего сына Айседоры — Патрика. Сходство замыкалось, словно последняя капелька света при затмении — роковой печатью имени: Есенин (Патрик утонул в реке — Сена).
Была в этой странной любви некая инфернальная оскоминка инцеста, но любовь словно бы воспаряла с душою любимого над полом, моралью, сходством, словно бы оставляя Землю, далеко позади: голубая точка во тьме... Берёзовый шелест крыльев в глубоком космосе. Лишь миг, и женщина разомкнёт свои объятия и Есенин сорвётся на Землю; упадёт с безвоздушных, сердцекружительных высот их путешествия по Европе и Америке... в Россию. Есть любопытный в этом плане фильм с Евой Грин — Чрево. У женщины умирает любимый, и в пароксизме тоски по нему, она клонирует его. Но… не совсем обычным путём. Чтобы всё прошло идеально и никто ничего не заметил… она должна сама выносить и родить своего любовника. Бережно, с младенчества, она заботится о нём, словно ангел: моет в ванной, кормит с рук… Мальчик улыбается своей матери, странно на него смотрящей, и растёт навстречу любви и… аду.
Джордано Бруно писал: возможно, не душа находится в теле, а тело — в душе. Айседора мыслила также, в плане любви: всё находится в любви: любовь превыше всего. Странным образом, путешествие Мэри, Айседоры и Есенина по Европе, напомнило мне… другую инфернальную троицу, путешествующую по Европе: Перси Шелли, Мэри Шелли и её сестру, очаровательную авантюристку, влюблённую в Шелли — Клер Клермонт (к слову, Клер, после гибели Шелли и своей дочери от Байрона — а ходили слухи, что от Шелли, — уехала в 1825 г. в Россию, работать гувернанткой. Ровно через 100 лет, после гибели Айседоры, Мэри тоже отправилась в Россию) А ещё приключение этой троицы, напомнило мне фильм Готика (1986) о чудной рейв вечеринке на вилле Диодатти, где пережидали непогоду после извержения вулкана: Байрон, Шелли, Клер и Мэри, написавшей тогда своего Франкенштейна (Есенин, после, написал своего Чёрного человека).
У Мэри хорошее чувство юмора, и она порой сравнивала буйство Есенина с атакой целого полка: однажды постояльцы гостиницы выбежали в коридоры и холл в одном белье, думая, что на них напали немцы. А это просто… русский поэт загрустил. Но в экзистенциальном плане, Есенин был похож именно на Франкенштейна, «сшитого» из разных, мучающих друг друга частей: сын Айседоры, русский голубоглазый поэт, любовник Айседоры, Перси Шелли, с его лунатизмом и Мистер Хайд: по ночам, когда выпьет, Есенин превращался в чудовищного Хайда. И Мэри… боже! Как мне хотелось навести в этот миг камеру на её лицо! На Мэри, влюблённую в Айседору, и вынужденную помогать фактически самоубийству Айседоры, переносящей от Есенина побои и.. нежность. Право слово, эта троица больше походила на гастроли Воланда и его свиты по Европе (следующая остановка — Россия!), чем на интеллигентную поездку известной актрисы и поэта. Иной раз казалось, что каждый из этой троицы, находится в своём личном аду: в аду любви, ревности. А быть может просто… в аду ревности, Мэри случайно вызвала… некоего древнего демона, вселявшегося в Есенина.
Это и правда походило на явление полтергейста: в комнате гостиницы, чудесным образом, в воздух поднимались тарелки, вазы, бутылки с вином и даже… несчастный швейцар, и всё это летело в стену и окна, с дребезгом. Если выключить, словно свет, усилие воли ко всему этому — Есенина, то и правда похоже на Полтергейст, на поразительный случай лунатизма, когда в поэта вселялся его персонаж и он словно шёл по карнизу страниц, жизни, грозился выброситься из окна и приставлял револьвер к виску. Это же делала и Айседора, становясь каким-то трагическим зеркалом лунатика, самозабвенно любя его. И на весь этот ад со странной улыбкой смотрит Мэри… сходя с ума от ревности. Кот Бегемот мог бы многое почерпнуть в озорстве и погромах Есенина: ходуном ходило всё: люстра, гостиница, голова швейцара…
Невыносимо грустно было читать строки о том, как ночью, Есенин, Мэри и Айседора, ездили по городу, от одной гостинице к другой, и их нигде не пускали. Словно Есенин, покончивший с собой в ленинградской гостинице (кстати, в ней останавливалась Айседора, когда Есенину было ещё 13 лет, в её 1-й приезд в Россию. Интересно… в каком номере?), оказался в своём кошмаре и метался в ночи, не нужный никому: его отвергали даже гостиницы, словно не было в Париже, Риме, Венеции, Берлине.. той самой — Англетер. Нечто похожее по нравственной температуре мытарства души в аду, произошло в августе 1914 г, когда на груди у Айседоры умер её третий, только что родившийся ребёнок. Её дом опустел, как во сне. Лишь Айседора лежала в своей одинокой постели и бредила, остывая от слёз, и Мэри, словно в кошмаре, металась по этому огромному дому, (Замок Кафки?)по водопадам лестниц, открывая двери одну за другой (заблудилась), и боясь наткнуться на ту самую дверь, где на столе лежал в одиночестве умерший ребёнок.
Редкая и жуткая фотография. Мэри, словно бы в блоковском балаганчике, среди марионеток, и позади неё... силуэт повешенного человека в белой рубашке (Есенин повесился как раз в такой). Фото сделано меньше чем за год до встречи Айседоры и Есенина.
Сколько было Есенину, когда он расстался с Айседорой? 27. 27 лет дружбы Айседоры и Мэри. Словно в аду, сплошь состоящем из разбитых зеркал, в роковой 27 год, Мэри через океан примчалась к Айседоре, и произошло нечто невероятное: словно кто-то незримый дописывал оступающимся почерком, Чёрного человека. Уже после смерти Есенина, из комнаты Айседоры в парижской гостинице, раздался голос Сергея: кушать, кушать! В этом возгласе было что-то пронзительно-детское: так Есенин говорил Айседоре, когда хотел есть. Айседора засмеялась (как в раю), Мэри охватила холодная дрожь (как в аду). Дверь тихо открылась, как бы сама собой, и вошёл… совершенно чёрный человек, с загадочной улыбкой. Это был русский молодой человек, пианист — Виктор Серов (тени серы, танец чёрных и белых клавиш, словно листва на ветру, преследовали Айседору в конце её жизни, приглашая в ад). Вида… он был полной противоположностью Есенина: нежный и покорный, как кот, чёрный кот, приласкавшийся к ногам и душе Айседоры. Она называла его самым милым мальчиком в мире. А Мэри вновь сходила с ума от ревности. Данные мемуары вообще похожи на письма нежности и ревности.. в ад, к Айседоре.
У Перси Шелли есть дивная поэма — Адонаис, написанная на смерть Китса. В конце поэмы, светлый дух Китса, как бы превращается в Шелли, возносясь над землёю, к звёздам, вместе с другими умершими поэтами разных времён. В мемуарах Мэри, происходит нечто похожее. Мэри описывает неприкаянность жизни Айседоры и свою в последний год её жизни, словно танец лунатиков над бездной. Из-за безденежья, Айседора брала у Мэри её чудные платья, как бы довершая образ Чёрного человека, превращаясь в Мэри, а Мэри — в неё: круг замыкался. Отражение сливалось с человеком (в этом смысле жутковато и прелестно выглядит издание данных мемуаров, где под одной обложкой - мемуары Мэри и Айседоры. На обложке нет имени Мэри. Обложка красная, как красный шарф Айседоры. Как её красное платье, в которое одела свою умершую подругу в гроб, Мэри).
Тени ада сгущаются, мурашками звёзд полоснув по сумеркам окон. Молодая пара ужинала вместе с Айседорой. У них был трёхлетний золотоволосый мальчик. Вылитый.. Патрик, умерший сын Айседоры. Он что-то спросил у Айседоры, но ей должно быть послышалось (акустика ада), не мадам, а — мама. Айседора выбежала в слезах из кафе, на улицу. На следующее утро она пришла к Мэри, села на её постель и со слезами в голосе сказала:
Мэри, если ты меня любишь, помоги мне покинуть этот проклятый мир. Я не могу больше жить ни одного дня в мире, полном золотоволосых детей.
И Мэри словно исполнила её просьбу: похоже на странное, спиритуалистическое самоубийство, в котором участвует двойник. В каком-то заброшенном кафе на берегу моря, больше похожем на затопленный корабль, населённый призраками утопленников (Айседора несколько раз пыталась утопиться), Мэри и Айседора встретили того самого итальянца — «Бугатти», на машине которого и произойдёт трагедия. Любопытно, что эту машину, за пару дней до трагедии, кто-то угнал (может быть.. ангел?). Но Бугатти его догнал. Невероятно, но я раскопал схожий случай, но уже с Мэри, (этот случай тогда угодил в газеты Нью-Йорка). В 1925 г., в её магазинчик шалей, ворвался.. вор. Завязалась драка. Между охранником и вором? Нет, между вором и Мэри. Перепуганный вор ринулся по лестнице, захватив несколько дорогих шалей, и Мэри, удивительная Мэри, которой на тот момент было 53 года, ринулась за ним. Раненая! Более того, она ещё преследовала несчастного, почти целую улицу, пока тот не скрылся на такси.
Наступил роковой вечер 27 сентября. Красавец мужчина, на своём сверкающем Амилькаре… был похож на Харона. Само название машины — Амилькар, жутковато напоминает того самого духа ада — Абульдуза, которого Мэри вызывала вместе с Кроули. А вот дальше начинаются записки из Ада, ибо Мэри, подобно Орфею, спустилась в ад к своей возлюбленной. Невозможно без слёз читать, как Мэри делала искусственное дыхание уже умершей подруге своей. Быть может, нежно отвергнутая ею при жизни, для Мэри, это был первый и последний поцелуй со своей возлюбленной. Нет, это пронзительней чем трость Есенина, брошенная в поэме в отражение чёрного человека: мир разбился вдребезги, и женщина, сама душа, приникла к осколкам на полу, целуя израненные отражения жизни, самой красоты.
В конце мемуаров, есть пронзительная нота спиритуалистической трагедии, гармоничной в своём закруглении: я знаю точно, что никто не обращал и не обратит на это внимание. Мэри пишет, что при кремации Айседоры, когда вытащили из пламени гроб с ней, то силуэт пепла, напомнил её танец Айседоры с её шалью, на море. А ещё Мэри вспомнила… похороны Перси Шелли: он плыл на корабле к своей Мэри, но его корабль затонул в бурю, и его тело сожгли на берегу. Мэри пишет, что Байрон выхватил из огня сердце Шелли. Частичку этого сердца, Мэри Шелли потом носила на груди. Но Мэри Дести ошиблась (в аду не видно себя). Сердце Шелли, из огня выхватил своей рукой, не Байрон, а.. Эдвард Трелони. Совершенно фантастический персонаж, корсар и авантюрист (в Гарри Поттере, в одном из персонаже есть его дивный силуэт) — мужская ипостась Мэри Дести. Он был влюблён в Перси Шелли, точно так же, как Мэри Дести была влюблена в Айседору (что не помешало ему потом предложить Мэри — свою руку и сердце: единственный случай в истории, когда мужчина предлагал женщине — руку, и два сердца — своё, и её мужа, которое он держал в руке).
Трелони и Мэри Дести, занимались похоронами Шелли и Айседоры. Более того, Трелони вёз на своей яхте, сердце Шелли, вёз через море, к Мэри. Боже мой… ну разве это не поэма сама по себе? Друг, везёт сердце своего возлюбленного, в шторм, к той, кем жило это сердце: сердце лунатик… Говорят, Трелони взял себе на память, кусочек сердца Шелли. Мэри Дести, положила на грудь своей милой Айседоры в гробу, красную розу, прошептав: это кровь моего сердца. Айседора взяла клятву с Мэри, что она развеет её прах над морем. Как известно, прах Айседоры захоронен в Париже, на кладбище Пер-Лашез. Но, думается, частичку праха, Мэри нежно украла и хранила у себя на груди, как и Мэри, сердце Шелли. По странному совпадению, Мэри Шелли, умерла от той же болезни, что и Мэри Дести — лейкимия.
Эпитафия
Два друга здесь лежат, чьи жизни слиты были, Да не разделится их память никогда, Пусть будет дружен сон - земной их смертной пыли. При жизни - их сердца сливалися всегда.
Перси Шелли. 1822 г.
Последнее фото Айседоры Дункан и Мэри.
46 понравилось
