Пять четвертинок апельсина

"Должно быть я здорово на нее походила - стоило ей взглянуть на меня, она каждый раз сурово поджимала губы, а на ее лице появлялось выражение стоической покорности судьбе. Словно оценив все мои достоинства и понимая, что именно мне, а не Кассису и не Рен-Клод суждено увековечить память о ней, она все таки явно предпочла бы для этой памяти более пристойный сосуд.".

"На мой взгляд, несколько неравноценное распределение богатств, однако в те времена мать была подобна силам природы и раздавала свои дары исключительно в зависимости от собственных прихотей и душевных порывов; во всяком случае, предвидеть или понять, на чем основана странная логика того или иного ее поступка, было совершенно невозможно."

З вітром до мене долітав запах покошеної трави й дим перших осінніх багать,і цей аромат був щемким ,дуже давнім нагадуванням про щасливіші часи.

за безпечним кордоном художнього вимислу

У мені є досі щось тверде та не обов'язково хороше.Я інколи його відчуваю- щось на кшталт каменю,затиснутого в кулаку.У мені завжди це було,навіть у дитинстві,щось недоброзичливе,запекле й кмітливе,що дозволяло мені вичікувати,скільки треба,для перемоги...Ніби Стара Мама вселилася в мене того дня й дійшла до самого серця.

Там,де мала бути любов до неї,було холодно й твердо, твердо й холодно- кісточка від плода.

Пахла вона печивом і зрізаною травою,цим чудовим теплим і солодким запахом дитинства.

Час минув,ми його втратили та знову віднайшли у твердому серці ягоди.

Мать, правда, редко нас била - что, кстати, в те времена казалось весьма необычным, почти ненормальным, но, как я подозреваю, отнюдь не по причине чрезмерной любви к нам. Скорее уж она опасалась, что, начав бить кого-то, попросту не сможет остановиться.

- Поль, - торжественно провозгласила я, - в этом доме ты можешь пускать слюни на любой ковёр, на какой пожелаешь. Даю тебе на это полное право.

Октябрь — стремительный, такой сочный, такой ароматный в своем золотисто-алом сиянии, с ранними белыми заморозками, с ярким преображением листьев — это совсем другая, волшебная пора, последний дерзкий ликующий всплеск перед лицом надвигающейся стужи.

Но это по зрелом размышлении. В те годы не существовало еще таких преград для веры, как здравый смысл и логика. Мы верили своим глазам. И пусть иногда над этим потешались взрослые, но кто знает, где она, правда? В душе я была убеждена, что в тот день увидала что-то чудовищное, многоопытное, коварное, как сама река, то, что человеку ухватить не под силу.

Моя робость, моя заброшенность, странности моей матери и отторженность от брата с сестрой породили во мне голод, инстинктивную распахнутость навстречу любой толике тепла...

После стольких бессонных ночей у меня на глаза легко навертывались слезы, и даже после этих скупых дружеских слов я почувствовала, как защипало в глазах.

Лежу в постели и думаю, удастся ли вообще уснуть. Хуже этого ничего не может быть. Лучше б ополоуметь, чтоб ничего не чувствовать.

Почему-то ожидание порой бывает нестерпимей, мучительней, чем сама боль. Оно, непреходящей складкой врезавшись в лоб, металось в мозгу, точно крыса в западне, гоня сон.

Горе редко пробуждает лучшее в людях, что бы ни твердили насчет этого местные летописцы...

Нет сладости в страдании, что бы ни говорили люди,

Родная кровь для меня не залог душевной близости.

Только перестань сопротивляться - и река сама принесет тебя домой.