Эмпедокл. Философ, врач и чародей. Смерть Эмпедокла

В начале был просветленный Сферос, и был он шаровиден и беспределен, и, ни в чем не нуждаясь, гордился своей совершенной замкнутостью и радовался своему приятному одиночеству. Но, по некоему предопределению, пришло время, и Сферос вышел из состояния своей задумчивой нирваны, и Вражда разделила Единство, и пришел конец вечности просветления. Но четыре стихии, соединяясь силою Любви, опять воедино сошлись, однако Вражда снова разрушила это проросшее Единство, а любовь снова соединила, но вражда снова… - так закрутилась всеобщая круговерть жизни. Рождением зовем мы проросшее, посредством любви, единство; смертью – распад единства на многое (посредством вражды). Но нет ни смерти, ни рождения, а есть лишь вечная круговерть существования, и есть вечные Стихии, из которых все и рождается, и в которые все обращается. Мы - тленные создания – результат смешения стихий; все мы вышли из Огня, Земли, Воды и Воздуха и все в них обратимся.

Читая Эмпедокла, можно в очередной раз насладиться контрастом между тем, как воспринимаются его слова в изложении «учебника философии» (нечто подобное первому абзацу, хотя я и постарался изложить его учение не совсем «по учебному») и как они воспринимаются непосредственно. Откройте любой учебник и прочитаете: есть четыре стихии, есть вражда, есть любовь, есть единство, есть многое, любовь соединяет, вражда разъединяет и так без конца. Откройте для себя слова самого Эмпедокла (увы, те фрагменты, которые от них остались) – и здесь тоже есть и Вражда и Любовь и четыре стихии, и все такое прочее – но только тут и проникаешься этими словами, то есть только тут эти слова и проникают в сознание не как некое постороннее знание, но как со-знание с Эмпедоклом – мы словно бы воспринимаем непосредственно переживаемый Эмпедоклом опыт бытийствования всего живого. Словно бы сталкиваешься с некоей тайнописью свидетеля самых потаенных природных мистерий.

Эмпедокл – физик-провидец, ученый-мистик, философ-поэт. Он говорит стихами, он видит картины, и не просто картины, а словно бы некие видения, - и видения эти потрясают. Представьте себе, например, картину с рабочим названием «Видение Эмпедокла» - где художник, равный талантом самому Эмпедоклу, изобразил бы процесс брожения все еще не устоявшейся жизни (время прорастания единства, когда в нем еще слишком много "многого") – то странное время, когда:

Выросло много голов, затылка лишенных и шеи,
Голые руки блуждали, не знавшие плеч, одиноко
Очи скитались по свету без лбов, им ныне присущих.

Можете вы представить себе такую картину? Ах, как бы мне хотелось увидеть ее воочию! Я имею в виду именно картину, а не само это брожение – хотя не знаю, может ради того, чтобы увидеть все воочию и стоит превратиться в очи без лба, и немного поскитаться по свету?

Личность Эмпедокла ничуть не менее интересна его учения. К счастью, достоверно о нем почти ничего не известно, благодаря чему вокруг этого имени самым пышным цветом расцвели удивительнейшие легенды. Отличался он крайним тщеславием и даже скромно считал себя богом, но при этом был чужд всякой тирании и не раз использовал свои богатства и влияние на пользу народа; был он не только врачом и чародеем (унимал ветра и воскрешал покойников), поэтом и оратором, изобретателем как риторики, так и диалектики, но и побеждал в олимпийских играх, да еще и занимался активной политической деятельностью (его даже соблазняли царской властью, да не поддался он). В общем, за десятью зайцами бегал и одиннадцать поймал. Впрочем, в олимпийских играх скорее всего побеждал не он сам, а его дед, – да кто ж это подтвердит? Одни говорят так – другие иначе. Верьте кому хотите – то ли Гераклиду и его книге «О болезнях», то ли Сатиру и его книге «Жизнеописания». Я специально сходил в библиотеку – ни той, ни другой книги мне не выдали. Нет их – вражда вернула эти книги в стихийное состояние, разрушив единство мысли и красоту слога. Остается читать Диогена Лаэртского - как и в абсолютном большинстве случаев, когда дело доходит до жизнеописаний философов.

Да, совсем забыл, вероятно, в перерывах между занятиями спортом, врачеванием и государственными делами, урывая минуты у часов, Эмпедокл изучал природу и философствовал о сотворении мира, но эта его побочная деятельность едва ли стоит упоминания. Вот так удивительно он жил, а умер еще удивительнее. То ли его прямиком забрало к себе Небо, то ли он сам бросился в жерло вулкана – и тот и другой способ ухода лишь ясно указывает на божественную природу Эмпедокла. Впрочем, есть и такая версия, что «он по старости своей поскользнулся, упал в море и там погиб». Так, наверное, и было – но я, как и большинство, решительно предпочитаю вулканическую версию.

Есть и еще одна личность, вызывающая в контексте данной книги чрезвычайный интерес: Генрих Якубанис, переводчик, обрекший себя на попытку адекватно донести до русскоязычного читателя «фрагментарный текст мыслителя-поэта, отделенного от нас туманной далью более двух тысячелетий». Конечно, труд всякого переводчика достоин интереса и уважения, но сама специфика работы именно с тем немногим, что осталось от Эмпедокла – само погружение в странный и причудливый мир философа, изъясняющегося стихами… При этом Якубанис дает два варианта перевода: прозаический и собственно стихотворный; лично мне даже больше приглянулся прозаический перевод - в нем лучше передана «осколочность» текста; в прозе текст больше похож на поврежденный подлинник - как будто бы мы считываем некие таинственные письмена непосредственно со стены свеже-раскопанного святилища, – в надежде раскрыть главную тайну Вселенной. И тайна эта раскрывается, хотя письмена, увы, трагически неполны. Но так и должно быть, - есть тайны, которые никогда не станут вполне явными.

Да, колоссальную работу проделал Якубанис. И все это для чего? Для того, чтобы какой-нибудь профессор филологии спросил у студента: «А читали вы «О природе» Эмпедокла?» «– Читал», – горделиво отвечает студент. «– В оригинале? – уточняет профессор». «– Нет, в переводе Якубаниса», – немного смущенно поправляется студент. «– Значит, не читали», – торжествует профессор филологии. Не согласимся с ним. Как чтение в оригинале есть, конечно, высшая дань уважения к тексту, и единственный способ прочитать именно то, что действительно было написано автором (хотя в отношении древних текстов и тут много сомнений), так и чтение хорошего перевода – дань уважения зачастую уникальной работе переводчика. Хотя и древнегреческий знать надо бы, конечно. А я вот не знаю. Позор.