Дьяволиада. Повести, рассказы

Как же я люблю истории и рассказы о привидениях! Сразу попадаешь в детство, вспоминая истории, рассказанные в ночи у лагерного костра. А когда действие происходит в замках, дворцах или в деревеньках картинка еще краше и загадочней. Так и Николай Семенович переносит нас "в здание бывшего Павловского дворца, известное нынче под названием Инженерного замка", нах-ся в Петербурге. Что сам город, что замок, славятся своими легендами о привидениях, тенях, звуках, голосах, слышащихся в ночи.

В дворце размещаются инженерные кадеты, которые в силу своей молодости, озорства и любопытства, устраивают шалости с надеванием простыней на голову, изображая привидений, пугают новичков рассказами о духе императора, который каждую ночь выходит из своей комнаты и осматривает свой замок, устраивали шуточные «похороны» начальника заведения, которого невзлюбили за дурной характер.
Но главной изюминкой рассказа послужили события, произошедшие после смерти генерала. У гроба было учреждено кадетское дежурство, по 4 человека. И одной темной темной ночью, в темой темной комнате шутники забыли чувство юмора, и испытали чувство страха перед привидением, о котором так много сочиняли.
Очень понравился финал, в котором мы узнаем логическую развязку. Рассказ жутко интересный. Он не большой, читается легко, провела с ним время с большим удовольствием. Наверно если б не Флэшмоб, не добралась до него своими путями

«Чёрный монах» — это тот самый рассказ, где Чехов решил изощренно поиздеваться над всеми, кто искренне верит, что нормальность = счастье.

Священный глюк
Главный герой Андрей Коврин — типичный переутомлённый интеллектуал, который приезжает в идиллическую усадьбу, сажает персики, дышит свежим воздухом и… бац! — начинает общаться с чёрным монахом. Не с каким-нибудь скучным святым, а с настоящим, древним, тысячелетним Каспером, который вещает: «Ты — гений, ты избранный, человечество без тебя пропадёт». И Коврин, вместо того чтобы бежать к психиатру, кивает: «Ну ок, логично». И вдруг — о чудо! — жизнь становится яркой, творчество льётся рекой, мир прекрасен, как в рекламном ролике антидепрессантов.

Коврин при этом не дурак: он прекрасно понимает, что монах — галлюцинация. Но делает вид, что это не важно. Типа: «Да, мираж, но какой качественный мираж! Давай ещё поболтаем». Осознанная иллюзия, господа, — это когда ты знаешь, что жуёшь фастфуд, но всё равно наслаждаешься, потому что вкусно.

Чип и Дейл спешат на помощь
А вот тут появляются они — «спасители». Таня — молодая жена, вся такая любящая, заботливая, и папа Егор Семёныч с его персиковыми деревьями. Видя счастливого, вдохновленного мужа, который разговаривает с пустотой, они приходят в ужас. Не потому что ему плохо (ему-то отлично!), а потому что он непонятен.

Они начинают производить принудительный откат его системы до заводских настроек. Кормят его бромом и режимом дня, пока не вытравливают из него всё живое. Из любви, конечно. Из самой искренней, семейной любви они его «вылечивают». Монах исчезает. Эйфория уходит. Коврин превращается в обычного уставшего дядьку, который спивается и тихо умирает в гостиничном номере. Спасибо, родные, за заботу.

Таня потом пишет письмо с перечислением всех его грехов — классика жанра: «Ты был эгоист, ты нас не ценил, ты разрушил мою жизнь». Ага, конечно. Разрушил тем, что был счастлив без вашего одобренного списка дел на день. Чехов здесь просто разводит руками: люди чаще всего убивают чужое счастье из лучших побуждений. А потом искренне удивляются, почему жертва не благодарит.

Корпоративный Бог против стартапа
И вот главный прикол: почему монах — вредная иллюзия, а, скажем, вера в Бога, в прогресс, в то, что персики спасут мир, — это святое и полезное? Потому что первые — коллективные, одобрены большинством, а вторые — личные, наглые, не вписываются в общую картинку.

Общество терпит мифы, только если в них верят все. А если один человек придумал свой миф и от него кайфует — это уже болезнь, извините. Ломброзо бы одобрил: гений и сумасшедший — близнецы-братья. Чехов же ехидно добавляет: да, но без этого «сумасшествия» остаётся только персиковый сад и скука смертная.

В итоге рассказ — это такой тонкий, интеллигентный плевок в лицо всем, кто считает, что главное — чтобы человек был «нормальным». Чехов не морализирует, он просто показывает: вот вам гений, который горел своей иллюзией, как спичка, — ярко и недолго. А вот вам «нормальные» люди — тлеют десятилетиями, сажают деревья и пишут обвинительные письма.

Не пугайтесь заголовку моей рецензии, это всего лишь строчка из проклятия, на котором строится сюжет этой самой готической повести русской литературы XIX века. Но у меня получилось, как у О.Генри с его королями и капустой, в рецензии будет о многом, но совсем не будет про бабушку и внучку :)

Эту повесть Толстого я читал давным-давно, и, признаюсь честно, совсем подзабыл в чем там было дело, помнил только, что часть событий происходила в Италии. Но сейчас, перечитывая произведения Алексея Константиновича, взялся за "Упыря" по новой, благо, он невелик, всего каких-то 65 страниц. Но сколько же автор на этаком маленьком пространстве навертел, какой хитроумный лабиринт соорудил, так расположил лампы подсветки, что каждая из них высвечивает свою картину, кардинально отличную от иных.

Известно, что Белинскому повесть очень нравилась, так что он "успел благословить" молодого писателя. Хотя Виссарион Григорьевич и не находил в "Упыре" "какой-нибудь мысли", но он привлекал его "внешней фантастичностью", "многосложностью и запутанностью". Тут классик нашей отечественной литературной критики, безусловно, прав, многосложности и запутанности в такой маленькой повести не то, что хватает, а очень даже с избытком.

"Упырь" из тех произведений, которые нельзя читать невнимательно, едва отвлечетесь, задумаетесь о чем-то постороннем на несколько секунд, и проскочите несколько строчек "на автомате", в результате, или совсем потом запутаетесь, или придется возвращаться и перечитывать "слабое" место. Говорю об этом, поскольку сам пару раз на этот камень натыкался. Ну, и, конечно же, Белинский прав, повесть привлекает не мыслью, и не идеей, а своей ажурной конструкцией, переплетением сюжетов и неоднозначностью восприятия прочитанного.

Толстой очень тонко чувствовал, что классическая готика на русском материале может прозвучать фальшиво и пародийно, поэтому он в нужной пропорции соединил русскую тему с европейской, введя венгерский мрак и итальянский пленэр. Не знаю, слышал ли Толстой что-то конкретное про Дракулу, ведь Стокер еще не родился, когда вышел "Упырь", но Транссильвания, которая сейчас числится за Румынией, тогда входила в состав Венгерского королевства. Так что упыри Толстого родом из тех же мест, что и вампиры Стокера и его последователей.

Дочитав повесть до конца, читателю предстоит самому определиться как воспринимать прочитанное. Можно к чёртовой матери отмести всю мистику, и выбрать путь логического и трезвого объяснения всего произошедшего, что и делает один из героев по имени Владимир. А можно последовать примеру другого героя - господина Рыбаренко, и, наоборот, отринув логику и здравый смысл, всё объяснить именно с мистической позиции. Наконец, можно выбрать третью "точку сборки" - главного героя Руневского, который так и не смог определиться "что же это было".

Ну, а, если это так, если он не может определиться - что это было, значит, что-то всё-таки было. Пусть это "что-то" неясно, расплывчато и постоянно ускользает, но оно дает о себе знать. Так что можно говорить и о четвертой точке зрения - авторской: без мистики дело не обошлось, но где она начинается, и где заканчивается - вот в чем вопрос...