Ботинки, полные горячей водкой

Здесь долго люди не пьянеют, хотя пьют жуткими мерами. А потом вдруг становятся даже не пьяными, а — с разрушенной головой, с черными руинами мозга. Потом это проходит, конечно.

В нем присутствовали черты,которые так симпатичны мне в людях мужского пола:он был совершенно равнодушен к деньгам,мог сорваться и приехать на помощь в любое время дня и ночи,никак не выказывал больного и суетливого интереса к женщинам и никогда о них
не говорил.

Мы постояли с минуту, сжимая и разжимая кулаки. Не знаю, как братик, а я с трудом сдерживался, чтоб не лязгать всеми зубами.
– Ты чего ко мне прилип? – спросил братик.
– Сам ты прилип.
Мы так и не двигались с места.
– Смотри, – сказал братик, – Муравейник.
– И что? Предлагаешь заночевать в нем?
– Я вспомнил, что муравейники бывают только на южной стороне деревьев.
– Ну?
– Юг – там.
– На юг пойдем? И куда ты надеешься придти? В Крым? – я нарочито говорил деревянным языком, смиряя буйные челюсти.

На улице была весна, был май, было прозрачно.

По улицам, услышавшие весну, уже в юбках, уже в туфельках, шли молодые русские женщины. В горячие бедра лучших из них вмонтирован элегантный маятник. В его движении вовсе нет точности и надежности, зато всегда присутствует надежда.

– Мы ведь заблудились, Валек, – сказал я братику, в сотый раз ломая сучья, лезшие всеми пальцами прямо в глаза.
– Ага, – признался братик.
Мы присели под деревом и закурили последнюю на двоих.
– Обратно пойдем? – предложил я.
– А хер его знает, откуда мы пришли.
– О как…
Еще помолчали.
– Чур, я тебя первый съем, когда пора придет, – сказал братик.

Как много в мире чужого тепла, о которое не согреться.
(Рассказ "Жилка")

Бабушка, осы, арбуз

"Мы ели арбуз, оглядывая друг друга счастливыми глазами: а как ещё можно есть арбуз?"

Белолобый кивнул так сильно, что родинки на его лице едва не осыпались на траву.

Братик, в отличие от меня, умел делать руками всё. Правда, последние семь лет он использовал руки для того, чтобы взламывать двери и готовить наркоту.

Хорошо остаться без надежды, когда пустое сердце полно лёгкого сквозняка. Когда понимаешь, что все люди, которые держали тебя за руки, больше не удержат тебя, и твои запястья выскользнут.

По улицам, услышавшие весну, уже в юбках, уже в туфельках, шли молодые русские женщины. В горячие бёдра лучших из них вмонтирован элегантный маятник. В его движении вовсе нет точности и надёжности, зато всегда присутствует надежда.

Мерзость и падаль, я давно потерял в себе человека, не звал его, и он не откликался.

И она звала его во мне, но он не откликался и ей.

Как много в мире чужого тепла, о которое не согреться.

Я жестокий. Черствый и ледяной. Я умею соврать, сделать больно, не чувствовать раскаяния.

Я получаю по заслугам, получаю по каменному лицу; но там, где должен быть камень, уже глина, и она ломается, осыпается, оставляет голый костяной остов. Чёрствый, и ледяной, и мёртвый.

Потом, много лет спустя, к словам «я люблю тебя» всегда начинает крепиться подлое «но».

Я люблю тебя, но. И я тебя люблю. Но...

"Мне нечего терять, у меня всё было, и никто этого не отберёт", - сказал я себе.