Цитаты из книги One Flew Over the Cuckoo's Nest

Что за жизнь. Одним дают таблетки, чтобы предотвратить припадок, другим дают шок, чтобы его вызвать.

- Я такой ненормальный, что голосовал за Эйзенхауэра. - Я такой ненормальный, что голосовал за Эйзенхауэра дважды. - Я такой ненормальный, что собираюсь голосовать за Эйзенхауэра и в нынешнем ноябре!

Если не держать ухо востро, люди заставят тебя делать то, что им надо, или вынудят тебя стать упрямым, словно мул, и делать все наоборот.

Нужно научиться, смеяться над тем, что тебя тревожит, просто чтобы сохранить равновесие, удержать мир, чтобы он окончательно не снес тебе крышу

Не моргай. Не зевай, не моргай, Тетка удила цыплят, Гуси по небу летят... В целой стае три гуся... Летят в разные края, Кто из дому, кто в дом, Кто над кукушкиным гнездом... Гусь тебе кричит: води...

Два-три, выходи.

And later, hiding in the latrine from the black boys, I’d take a look at my own self in the mirror and wonder how it was possible that anybody could manage such an enormous thing as being what he was.

Он стоит и ждёт, но никто даже не подумал ему отвечать, и тогда он начинает смеяться. Всем невдомёк, почему он смеётся: ничего смешного не произошло. А смеётся не так, как этот, по связаям с общественностью, - громко, свободно смеётся, весело оскалясь, и смех расходится кругами, шире, шире, по всему отделению, плещет в стены. Не ватный смех по связям с общественностью. Я вдруг сообразил, что слышу смех первый раз за много лет.

Кто бы ни вошёл в дверь, это всегда не тот, кого хотелось бы видеть, но надежда всегда остаётся, и, только щёлкнет замок, все головы поднимаются разом, как на верёвочках.

Почуять (чужую радость) они могли потому, что человеческое в них сильно притухло и вперед вышел старый животный инстинкт, а завидовать еще могут потому, что человек в них не совсем кончился и они его помнят в себе. (Вождь Бримден о хронических больных)

Чем более человек психически ненормальный, тем более могущественным он может стать.

Не помню, когда ещё мне было так хорошо - только в детстве, когда всё было хорошо и земля была, как песня ребёнка.

<…> почему это кому-то удается такая неслыханная вещь, как быть самим собой?

Я сроду не видел бабы, чтобы была большим мужиком, чем я.

И почти вижу внутри у них аппарат, который принимает мои слова, пробует засунуть их туда и сюда, поворачивает так и этак, а когда не находит для них удобного места, отбрасывает, будто их и не говорили.

«Нас всех до единого расстреляют на рассвете. По сто кубиков каждому. Мисс Гнусен поставит нас к стенке, и мы заглянем в чёрное дуло ружья, заряженного торазинами! милтаунами! либриумами! стелазинами! Взмахнет саблей и – бабах! Транквилизирует нас до полного небытия».

Они стучат друг на друга. Иногда кто-то сболтнет о себе что-нибудь ненароком, а сосед его по столику зевнет, встанет, шасть к большому вахтенному журналу возле сестринского поста и пишет, что услышал, что представляет терапевтический интерес для всего отделения, - для этого, дескать, и заведен вахтенный журнал, говорит старшая сестра, но я-то знаю, что она просто собирает улики, чтобы кого-то из нас послать на правеж в главный корпус, и там ему капитально переберут мозги, чтобы не барахлили.

Наша команда была слишком низкорослой и медлительной, а Мартини то и дело пасовал кому-то, кого видел только он один, и санитары разбили нас с разрывом в двадцать очков