Разговор с мумией. Рассказы

"И час за часом я сидел возле нее и внимал музыке ее голоса, пока его мелодия не начинала внушать страха – и на мою душу падала тень, и я бледнел и внутренне содрогался от этих звуков, в которых было столь мало земного. Вот так радость внезапно преображалась в ужас и воплощение красоты становилось воплощением безобразия, как Гинном стал Ге-Енной."

События самых ранних лет жизни редко оставляют в нашей душе столь заметный след, чтобы он сохранился и в зрелые годы. Они превращаются обычно лишь в серую дымку, в неясное беспорядочное воспоминание - смутное скопище малых радостей и невообразимых страданий.

В городе восемнадцать лет - срок недолгий, на приволье же, да ещё столь великолепном, каким было старое поместье, течение времени исполнено более глубокого смысла.

Грань, отделяющая Жизнь от Смерти, в лучшем случае обманчива и неопределенна. Кто может сказать, где кончается одно и начинается другое?

Вообще следует помнить, что наши газеты думают главным образом о том, как создать сенсацию, а не о том, как способствовать обнаружению истины.

Истина не всегда обитает на дне колодца

Печаль многосложна. И многострадальность человеческая необъятна.

Когда поспорят два очень упрямых человека, выходов только два: драться - а я надеюсь, ни один из нас к этому не прибегнет, - или положиться на судьбу. Вот гинея; подчинишься ты ее решению?

Вокруг нас находилось многое - и материальное и духовное, - что я не могу точно описать: тяжесть в атмосфере... ощущение удушья... тревога и, прежде всего, то ужасное состояние, которое испытывают нервные люди, когда чувства бодрствуют и живут, а силы разума почиют сном.

Тот год был годом ужаса и чувств, более сильных, нежели ужас, для коих на земле нет наименования.

– Ты победил, и я покоряюсь. Однако отныне ты тоже мертв – ты погиб для мира, для небес, для надежды! Мною ты был жив, а убив меня, – взгляни на этот облик, ведь это ты, – ты бесповоротно погубил самого себя!

Мертвый груз давил на нас. Он опускался на наши тела, на убранство зала, на кубки, из которых мы пили; и всё склонялось и никло - всё, кроме языков пламени в семи железных светильниках, освещавших наше пиршество.

... Я сомневаюсь, чтобы человеческий ум мог придумать такой секрет, которого бы другой ум не открыл при достаточном старании.

Негодяем человек обычно становится постепенно.

Ведь в поздний час все виды порока выползают из своих нор

Больше всего на свете я ненавижу гениев. Все эти гении — просто ослы, чем больше гений, тем больше осел. Уж такое это правило, из него не бывает исключений.

Я говорю о его манере "Отрицать то,что есть,и распространяться о том,чего не существует".

Очевидно, мы обречены постоянно пребывать на краю вечности, но так никогда и не рухнуть в бездну.

Наш поединок длился недолго. Я был взбешен, разъярен, и рукою моей двигала энергия и сила, которой хватило бы на десятерых. В считанные секунды я прижал его к панели и, когда он таким образом оказался в полной моей власти, с кровожадной свирепостью несколько раз подряд пронзил его грудь рапирой.

... будто в этом моем архивраге и злом гении я мог не узнать Вильяма Вильсона моих школьных дней, моего тезку, однокашника и соперника, ненавистного и внушающего страх соперника из заведения доктора Брэнсби?