Мартин Иден

Ей и в голову не приходило,что этот человек,пришедший из чуждого ей мира,высказывал очень часто мысли,слишком глубокие для нее и выходящие за пределы ее кругозора.Мир для нее исчерпывался пределами этого кругозора,но ограниченные умы замечают огрниченность только в других.Таким образом она считала свой кругозор очень широким и всякий раз,когда у нее с Мартином выходили идейные споры,считала это следствием его ограниченности и мечтала научить его смотреть на вещи ее глазами и расширить его кругозор до пределов своего.

Ему вспомнилось, как за этим самым столом, где теперь ему не раз бывало смешно и скучно, он сидел некогда впервые в обществе людей, которых считал неизмеримо выше себя. Самый воздух этого дома тогда казался ему пропитанным утонченной культурой. Должно быть, он представлял тогда очень забавное и трогательное зрелище. Полудикарь, от волнения обливающийся потом, сбитый с толку множеством подаваемых блюд, угнетаемый величественным лакеем, старающийся не потеряться в высоких сферах, куда занес его случай, и в конце концов приходящий к отчаянному решению - быть самим собой, не пытаясь проявить глубину знаний и изысканность манер, которых у него не было.

Залив, насколько он помнил, был необычайно красив и глубоководен, в нем могли стоять большие океанские суда, и Тихоокеанский маршрутный справочник рекомендовал его как лучшую гавань в той части океана. Мартин купит шхуну, быстроходное суденышко типа яхты, и будет заниматься торговлей и ловлей жемчуга. В долине будет его база. Там он построит себе первобытную тростниковую хижину, вроде той, в которой жил вождь Тами, и наймет к себе на службу черных туземцев. Он будет принимать у себя факторов из Тайохэ, капитанов торговых судов, контрабандистов и благородных морских бродяг. Он будет жить открыто и по-королевски принимать гостей. И, быть может, там он забудет читанные когда-то книги и мир, который оказался сплошной иллюзией.

- Вы знаете, Мартин, я иногда боюсь вас. Я и теперь боюсь, когда думаю о том, кто вы и кем вы были раньше. Вы должны быть очень, очень хорошим со мной. Помните, что я еще совсем дитя! Я еще никого не любила!

• И я тоже. Мы оба дети. И мы очень счастливы. Ведь наша первая любовь оказалась взаимной!
• Но этого не может быть, - вскричала она вдруг, высвобождаясь из его рук быстрым, порывистым движением, - не может быть, чтобы вы... Ведь вы были матросом, а матросы, я знаю...

• Привыкли иметь жен в каждом порту, - закончил он за нее, - вы это хотели сказать?
• Да, - тихо отвечала она
• Но ведь это же не любовь, - возразил он авторитетным тоном. - Я побывал во многих портах, но я никогда не испытывал ничего похожего на любовь, пока не встретился с вами. Знаете, когда я возвращался от вас в первый раз, меня чуть-чуть не забрали,
• Как забрали?
• Очень просто. Полицейский подумал, что я пьян. Я был и в самом деле пьян... от любви!
• Но мы уклоняемся. Вы сказали, что мы оба дети, а я сказала, что этого не может быть. Вот о чем шла речь.
• Но я же вам ответил, что никого раньше не любил, - возразил он, - вы моя первая, моя самая первая любовь.
• А все-таки вы были матросом, - настаивала она.
• И тем не менее полюбил я вас первую.
• Да, но ведь были женщины... другие женщины...

Он никак не мог понять, что случилось. Это было слишком чудесно, это не могло случиться наяву. Он с трудом преодолевал желание выпустить шкот и румпель и сжать ее в объятиях. Но он инстинктивно чувствовал, что это испортило бы все дело, и мысленно благодарил судьбу за то, что у него заняты руки. Однако он сознательно замедлил ход лодки, без зазрения совести отпуская парус, чтобы подольше затянуть галс. Он знал, что при перемене галса ему придется пересесть, и их близость будет нарушена. Все это он проделывал опытной рукой, не возбуждая в спорщиках ни малейшего подозрения. Он благословлял всю свою трудную матросскую жизнь за то, что она дала ему это уменье подчинять своей воле море, лодку и ветер и теперь позволяла продлить эту близость с любимой в чудесную лунную ночь.