Карьера Артуро Уи, которой могло не быть

Мрачная патетическая история о грехопадении Догсборо/Гинденбурга. Написана она, если верить комментариям, в 1941 году в Финляндии, во время почти кругосветного путешествия Брехта прочь от фашизма, поэтому насыщена злободневными аллюзиями, которые, однако, не мешают тексту быть вневременным. Тем более что аллюзии вытеснены в надписи в конце сцен, было бы интересно увидеть пьесу с новыми/меняющимися актуальными надписями. Да чего уж там, вообще было бы интересно увидеть Брехта на сцене, как-то мне это пока ни разу в жизни не удалось.

Автор рассказывает нам о том, как ОПГ подчиняет себе Чикаго и Цицеро (если верить современным картам, теперь передают как Сисеро). Настрой показался мне похожим на сталинскую пропаганду первого этапа холодной войны, когда наши специалисты пытались давить на недостатки американской системы. Тем любопытнее то, что пьеса написана задолго до того, почти еще в те времена, когда в Советском Союзе прямо говорили о воплощении в жизнь американской мечты в своем изводе (фордизм, машинный рай, микояновские котлеты для гамбургеров).

Механизм работы ОПГ описан довольно похоже (насколько я помню по отечественным 90-м). Автору, однако же, удалось добиться именно того эффекта, на который он рассчитывал – то, как говорят герои, удивляет и притягивает. Это пародийный высокий стиль, этот пафос бандитов создает нужный контраст, чтобы показать и сущность фашизма, как ее понимал Брехт, и, э, нутро капиталистической системы (звучит грубовато, но что делать-то, если Брехт об этом и говорит?).

P.S. Давно не читал я пьес, давно не читал Брехта. Как хорошо, что я не смог взять вопрос про «Карьеру Артуро Уи…» в дружеской игре в «Свою игру», появился отличный повод.

"Для того чтобы восторжествовало зло достаточно, чтобы хорошие люди ничего не делали"

Жил да был "сын районов Бронкса" Артуро Уи. Работы в Бронксе не было... То есть, ее не то, чтобы совсем не было - просто не было для таких парней, как Артуро. Молодой человек, стоит сказать, и умом вышел, и умения оказаться в нужное время в нужном месте ему не занимать. Да и друзья правильные, преданные. Казалось бы, а что такого? Работай на здоровье. Вот только мистер Уи хочет не просто работать, а приносить пользу обществу. Защищать одних представителей общества от других. Вот только одно "но": обществу его "защита" не нужна. "Как не нужна?" - искренне удивляется Артуро - "Неспокойно же в Чикаго..." "Нет, у нас все спокойно" - отвечает общество. "Да ну? А я вот слышал, что в н-ном районе склад с овощами подожгли..." "Нет, мистер Уи, не слышали". А потом и правда оказывается, что чикагское общество слепоглухонемое: в н-ном районе, действительно, подожгли склад с овощами. А потом - и дом владельца. "Неужели не слышали?" - искренне недоумевает Уи. "Ну, да, было... Да только, постойте... Кажется, ваши руки пахнут керосином..." "Да что вы?" - Уи оскорблен, - "Да как вы могли подумать?!.." Один труп - трагедия. Десяток и более - статистика. Нате вам статистику. Мистер Уи торопливо стягивает с холеных рук белые перчатки, запачканные в крови и протягивает правую ладонь для пожатия. Ведь вам же нужен защитник?.. Конечно, мистер Уи. Как же иначе, мистер Уи? Мы будем рады, мистер Уи.

Что важно знать? Как маленькие люди Хозяина себе воображают, И все тут

Артуро знает, что речь его, "сына районов Бронкса", груба, да и внешне он далек от респектабельности. И он нанимает актера, который учит его. Как говорить. Как стоять. Как жестикулировать. Как молчать.

Зато уж все поймут наверняка, Что нам нужна железная рука.

После нескольких поджогов общество, уж конечно, заволновалось. И признало Уи своим защитником. Иначе и быть не могло. А склады... Ну да, бегал там один ненормальный - посадили на пятнадцать лет, и поделом. А аппетиты мистера Уи растут. Покорив Чикаго, он замахнулся и на Цицеро, и на Бронкс... и даже на Нью-Йорк. Общество застыло в страхе, но то и дело раздаются голоса протеста.

Все-таки надеюсь, Что этот пес нарвется на таких, Которые ему клыки покажут.

Конечно, надеяться нужно. Принципы истории неизбежны: на всякую силу находится сила еще более внушительная и грозная. И, казалось бы, давно пора всяким мистерам Уи это уяснить... Но увы. Однажды один замечательный человек, прозревая будущее, сказал:

"Люди, я любил вас. Будьте бдительны."

А люди - что? А ничего. Они искренне убеждены, что "это" никогда больше не повторится. Но быть убежденным в чем-либо, находясь в позиции одной, а может быть, и всех трех обезьянок Самбики-сару, очень сложно.

А вы учитесь не смотреть, но видеть, Учитесь не болтать, а ненавидеть. Хоть человечество и было радо, Отправив этих выродков налево, Торжествовать пока еще не надо: Еще плодоносить способно чрево, Которое вынашивало гада.

* 1929-1932. Всемирный кризис особенно сильно потряс Германию. Когда он достиг наивысшей точки, прусские юнкеры предприняли несколько попыток получить заем от государства. * Осенью 1932 года партия Гитлера и его личная гвардия стояли перед угрозой финансового краха, а значит, и немедленного роспуска. С решимостью отчаяния Гитлер стал рваться к власти... *** Брехт сел за свою пьесу-притчу в середине марта 1941 года. Как и многие очевидцы гитлеровских "свершений", он был шокирован и убежден в том, что остановить это нельзя. Ведь:

Храбрость отступает перед твердостью шофера, неутомимость - перед точностью, выдержка - перед усердием. Стратегия стала хирургией. Вражескую страну сначала оглушают наркозом, затем "вскрывают", после чего дезинфицируют, накладывают швы и т. п. - и все это в высшей степени спокойно.

Нет. Остановить можно. Но и допустить повторения - как оказалось, тоже.

Читая Брехта, невозможно не вспомнить Фаулза: "И передо мной забрезжил новый театральный жанр. Жанр, где упразднено привычное деление на актеров и зрителей. Где привычное пространство — просцениум, сцена, зал — напрочь уничтожено. Где протяженность спектакля во времени и пространстве безгранична. И где действие, сюжет свободно текут от зачина к задуманному финалу. А между этими двумя точками участники творят пьесу, какая им по душе".

Мне читалось нелегко, но выбранный стиль окупился великим замыслом содержания, насыщенного аллегориями и просветами истории.

— Род человеческий — ерунда. Главное — не изменить самому себе. — Но ведь Гитлер, к примеру, тоже себе не изменял. Повернулся ко мне. — Верно. Не изменял. Но миллионы немцев себе изменили. Вот в чем трагедия. Не в том, что одиночка осмелился стать проводником зла. А в том, что миллионы окружающих не осмелились принять сторону добра.