Два капитана

Несмотря на то что у меня не было ни одной свободной минуты, я вел нечто вроде дневника — запись некоторых мыслей и впечатлений. К сожалению, он не сохранился. Но я помню, что на первой странице была цитата из Клаузевица: «Маленький прыжок легче сделать, чем большой. Однако, желая перепрыгнуть широкую канаву, мы не начнем с того, что половинным прыжком прыгнем на ее дно».

«Теперь четыре часа, у нас уже темно, и я вдруг заснула, а когда проснулась, то не могла понять, что-то хорошее. Оказывается, будто тетки одевают меня».

Ты просишь в душе, — убежденно возразила Саня, — а внешне притворяешься, что тебе безразлично. В общем, я могу тебе его дать, только последней страницы не читай. Ладно?

Если мы погибнем, с нами не должно погибнуть наше открытие. Пускай же наши друзья передадут, что трудами экспедиции к России присоединена обширная земля, которую мы назвали Землей Марии».

Я научился водить самолет вслепую, когда все вокруг окутано белой мглой и кажется, что ты летишь через миллионы лет, в другую геологическую эпоху. Как будто не на самолете, а на машине времени ты несешься вперед и вперед.

Я понял, что летчик должен знать свойства воздуха, все его наклонности и капризы, так же как хороший моряк знает свойства воды...

Все путешествия, когда путешественникам по одиннадцати двенадцати лет,когда они ездят под вагонами и не моются месяцами,похожи одно на другое. В этом легко убедиться,перелистав несколько книг из жизни беспризорных.Вот почему я не стану описывать нашего путешествия из Энска в Москву.

Человек умирает, но смеет ли он за это роптать на Бога? Попы говорят, что нет. А я говорю: да! Что такое ропот?

А как ловко хозяйничала она в свои семь лет:спрочем,хозяйство было простое: в одном углу чердака лежала картошка,в другом — свекла, капуста, лук и соль.

Я отлично знаю,что произошло потом с отцом моего учителя: он распух, и «начатый делать гроб пришлось спешно переделывать, ибо фигура покойника до трех раз превзошла его, живого, по объему». Эта отвратительная смерть однажды приснилась мне...

Отец неторопливо обошел их. Он что-то сказал, наклонился... Таким я запомнил его - большим, с круглым усатым лицом, широкоплечим, легко поднимающим тяжело нагруженную тачку. Таким я больше его не видел.

Словом, я совершенно одичала и однажды, примерив свое шелковое парадное платье, села и стала плакать от злости..., сжимая виски, и плакала, и ругала себя за эти глупые слезы. Но я так давно не плакала и всегда так старательно притворялась, что не могу и даже не умею плакать...

я из той породы, «у которых билет дальнего следования»

У него голова как кокосовый орех: снаружи твёрдо, а внутри жидко.

«Али-Баба и сорок разбойников» в особенности поразили меня. «Сезам, отворись!» Я был очень огорчён, прочтя через много лет в новом переводе «Тысячи одной ночи», что нужно читать не Сезам, а Сим-Сим, и что это какое-то растение, кажется конопля. Сезам — это было чудо, заколдованное слово. Как я был разочарован, узнав, что это просто конопля!

Странно раскинув руки, люди лежали вокруг меня. Что же я сделал, в чем провинился, что пропустил самое важное, самое необходимое в жизни? Как случилось, что эти люди пришли к нам и осмелились подло стрелять в раненых, точно не было на свете ни справедливости, ни чести, ни того, чему я учился в школе, ни того, во что я свято верил и что с детства привык уважать и любить?