Голова моего отца

Сплетня убивает быстрее, чем любая болезнь.

Сейчас я знаю, детство длится очень долго. Потом быстро проходит жизнь и начинается старость. Старость - это время, когда вспоминаешь детство.

Фафочка была в пионерлагере и каждый день ела манную кашу. Может, это от каши вдруг вырастают груди? У нее появился первый поклонник. Они всегда появляются там, где есть груди.

Я часто слушал, о чем просили люди Бога. Тоненькие маленькие девочки зажигали тоненькие маленькие свечечки и просили смерти врага. Смерти президента. Смерти! Смерти! И Бог, бессмертный, как и Ленин, выслушивал молитвы и молчал.

Глухую стену дома закрывал портрет Брежнева. Портрет меняли каждый год - пририсовывали медали.

Нет ничего страшнее невысказанности.

Все ходили к гадалкам и спрашивали про будущее. Некого было больше спросить. Гадать было грешно. Грех можно было замолить. По воскресеньям все церкви были полны.

Сын запоминал, как обычно, каждое горбачевское слово. потом он выжимал из головы фразы, отбрасывая ненужные слова. Не оставалось почти ничего.

Каждый грузин мечтает иметь сына. Ждешь сына, рождается дочь. Все равно что скажешь: "Люблю!" - а в ответ рассмеются. Но однажды дочь сделает тебя счастливым, гордым, и ты забудешь, что она - женщина, что тебе ее никогда не понять.

Статьи ценились по длине. Это была гослиния. Брежнев, с бровями и медальками, читал доклады по три-четыре часа. Ему подносили чай на трибуну. Он отхлебывал шумно, в микрофон. Газеты вечно открывались с его речей. Люди приступали чтению с последней полосы. Спортивная газета опубликовала доклад Брежнева с сокращениями. Редактора сняли.

Им только дали квартирку, "хрущевку", где на кухне можно было есть лишь стоя, а до потолка - достать рукой. "Это последнее, чем отомстил Хрущев человечеству", - говорил Отец.

Нет большего горя, чем невысказанность.

Шелк прилипал в жару к телу, как поцелуй.

Горючее пропало, и по улицам, словно собаки на поводках, рыскали только троллейбусы

Да, это правда, что грузинские мужчины не любят зонтиков.

Людям обязательно нужно верить во что-то, что невозможно понять.

Ее груди уперлись в небо, как сванские башни.

Сын страдал физически, когда слушал музыку. Эти звуки жили вечно. Они не складывались во фразы и потому не умирали.

Не рожать же грузинской женщине внебрачное дитя!

Нет большего горя, считал Отец, чем невысказанность.