Виза

Мать-Россия, кукушка, ку-ку!
Я очищен твоим снегопадом.
Шапки нету, но ключ по замку.
Вызывайте нарколога на дом!

Уж меня хоронили дружки,
но известно крещеному люду,
что игольные ушки узки,
а зоилу трудней, чем верблюду.

На-кась выкуси, всякая гнусь!
Я обветренным дядей бывалым
как ни в чем не бывало вернусь
и пройдусь по знакомым бульварам.

Вот Охотный бахвалится ряд,
вот скрипит и косится Каретный,
и не верит слезам, говорят,
ни на грош этот город конкретный.

Тот и царь, чьи коровы тучней.
Что сказать? Стало больше престижу.
Как бы этак назвать поточней,
но не грубо? — А так: НЕНАВИЖУ

загулявшее это хамье,
эту псарню под вывеской «Ройял».
Так устроено сердце мое,
и не я мое сердце устроил.

Но ништо, проживем и при них,
как при Лёне, при Мише, при Грише.
И порукою — этот вот стих,
только что продиктованный свыше.

И еще. Как наследный москвич
(гол мой зад, но античен мой перед),
клевету отвергаю: опричь
слез она ничему и не верит.

Вот моя расписная слеза.
Это, знаешь, как зернышко риса.
Кто я был? Корабельная крыса.
Я вернулся. Прости меня за...

1995

Москва бодала местом лобным,
играючи, не насовсем,
с учетом точным и подробным
педагогических систем.

Москва кормила до отвала
по пионерским лагерям,
с опекою не приставала,
и слово трудное ге-рон-

то-кра-тия — не знали, зрели,
росли, валяли дурака.
Пройдешься по сентябрьской прели —
глядишь, придумалась строка.

Непроизвольно, так, от сердца.
Но мир сердечный замутнен
на сутки даденного «ксерокса»
прикосновением времен.

Опережая на три года
всех неформалов ВКШ,
одну трагедию народа
постигла юная душа.

А нынче что же — руки в брюки
гуляю, блин, по сентябрю,
ловлю пронзительные звуки
и мысленно благодарю.