— Это величайшее счастье, Амбросио, — говорит Сантьяго. — Верить в то, о чем говоришь, любить то, что делаешь.

- Вот бы кто-нибудь изобрел таблетки или свечки от сомнений, - говорит Сантьяго. - Представь, Амбросио, как было бы замечательно: принял, запил водичкой или засунул в задницу - и готово: верую!

Небо по-прежнему затянуто тучами, день все так же пасмурен и сер, комариной лапкой, паутинной лаской пробегает по коже мельчайшая изморось.

В борделе узнаешь жизнь лучше, чем в монастыре.

"Женщины - это что-то потрясающее, <...> - Коммунистка она или румбу пляшет, буржуазка или нищая метиска - у них у всех есть то, чего у нас нет. Не пойти ли нам с тобой в педерасты, Савалита? По крайней мере, будем иметь дело с тем, что доступно разумению, а не с этими загадочными зверюшками."

- В этом и состоит ценность нашей прессы при всей ее гнусности - сказал Хакобо. - Если устал и изверился, открой любую газетенку - и получишь новый заряд ненависти к перуанской буржуазии.
<...>

• Ты шутишь, а ведь так оно и есть, - сказал Сантьяго. - Всякий раз, берясь за какую-нибудь пакостную статью, я стараюсь испохабить ее как можно сильней. Надеюсь, какой-нибудь мальчуган прочтет, его затошнит - глядишь, что-нибудь и сдвинется.

Эта страна плохо начала и скверно кончит.

...жить без веры и быть еще робким - это все равно что гнить одновременно от сифилиса и от проказы.

- Ты предпочел журналистику? - спросил Сантьяго.

• Я предпочитаю выпить, - засмеялся Карлитос.

"Знаешь, Савалита, ты мне напоминаешь старую проститутку, вздыхающую о погибшей молодости, - сказал Карлитос. - Мы и здесь с тобой расходимся. Я выбрасываю из головы всё, что было со мной раньше, и уверен, что самое важное случится завтра. А ты с восемнадцати лет вроде и не живёшь вообще."

...будешь целью оправдывать средства – станешь нацистом.

В нашей стране меняются только правительства, все прочее остается на прежнем виде.

" Засуха их беспокоит не потому , что люди умирают, а потому, что могут начаться волнения"(Аида)

— Нет, это был не ужас перед непреложностью догмы, — сказал Карлитос, — а такой младенческий анархизм, детское нежелание повиноваться приказам. А в глубине души — боязнь окончательного разрыва с теми, кто вкусно ест, кто чисто одет, от кого хорошо пахнет.

просто хотел тебя успокоить: я не стал коммунистом и не сопьюсь.