Дневники Рут Майер. Еврейка-беженка в Норвегии

Люблю смотреть, как сквозь листву вечернего тополя за моим окном, просвечивают огни далёкого города и звёзды. Они так нежно смешиваются и робко выглядывают.. словно ангелы в конце времён. Может люди ошибаются, и конец света вовсе не явится в молниях и разверзшейся огнём, земле? Нет, ангелам станет стыдно.. прийти на землю в нарядном и сытом блеске славы, и судить, добивать и так уже измученное человечество. В вечернем парке, на лавочке, будет сидеть грустная девушка, ожидая свидания с парнем. Но он не придёт. Он погиб, но де девушка ещё не знает об этом. К ней просто подойдёт бездомная собака и тепло лизнёт её ладошку: это будет ангел апокалипсиса. Но девушка этого не узнает, и не узнает о гибели любимого: хватит, не нужно больше в мире горя и боли. И к каждому человеку, робко, словно стыдясь за тот ад, что творится на земле тысячи лет, будет подходить ангел, и к святым и к убийцам и даже к милым зверям, и тихо обняв их, возьмёт за руку и поведёт в рай.. А может.. апокалипсис начинается с простого равнодушия? Когда свободолюбивая Америка, зная уже об изуверствах над евреями, о том что грядёт, не даёт несчастной еврейской девушке, в оккупированной немцами Норвегии, визу.. - убить, или пройти мимо убийства и не помочь, не одинаковое ли преступление? Немцы каялись за многое (болтать они умеют), но не помню, чтобы «цивилизованные» страны каялись за своё преступное равнодушие.

Господи.. кто бы мог подумать, что дневник простой еврейской девушки, погибшей в Освенциме, предстанет мне почти как ангел.. Я грустил, умирал в одиночестве, с мыслями о самоубийстве, а книга нашла меня, и как бездомный ангел, подошла ко мне и тепло лизнула первой страничкой мою ладонь и приласкалась к коленям. Кто знал, что вроде бы грустная книга, подарит мне беспредельное ощущения счастья, улыбок.. словно ко мне, посреди улицы, подошёл смуглый ангел, обнял и поцеловал у всех на виду, слегка оторвавшись со мной от земли?

В детстве, я любил подходить к книжной полочке папы и мамы, забираться на стульчик… проваливаться в Нарнию взрослых. Я ходил к книжной полочке, со стулом, словно на свидание с ангелом: стул чем-то напоминал карее крыло.. Я любил раскрыть жёлтый томик Чехова и прильнуть устами к чудесной иллюстрации к рассказу «Дом с мезонином». Это была моя первая любовь: грустная и прекрасная девушка сидит на ступеньках, задумчиво смотрит вдаль.. На полочке была ещё одна книга, заставившая меня трепетать: Юлиус Фучик. На тёмном фоне обложки, было изображение человека, рука которого сжимает до крови, колючую проволоку. В моём детском сердечке, эти два изображения сплелись в нечто единое: так любят взрослые? Это и есть, — жизнь?

И вот, спустя много лет, ко мне попали редкие дневники Рут Майер. На обложке, симпатичная девушка сидит у стены и что-то пишет. Взгляд нежный и задумчивый.. как на той картинке из детства, у Чехова. На развороте, странные фотографии машинописного текста: на английском. Столбцы фамилий, некоторые из которых вычеркнуты чёрной линией. И ты понимаешь, что это вычеркнуты из жизни — люди. Вот так просто, как в любовном письме, порой вычёркиваются чувства, не те слова.. Эти чёрные линии похожи на колючую проволоку, на которой повисли не фамилии — души и судьбы людей.

Порой поражают узоры жизни, словно мы подслушиваем шёпот двух ангелов, и один ангел заметил нас и замолк, и другой ангел оглянулся на нас и трепетная тень от его распрямившегося крыла, лёг на нас, и тени крыльев словно продолжили свой шёпот на нас, нами.. Рут Майер, бежав от нацистов в Норвегию, познакомилась там с очаровательной поэтессой, ставшей её лучшим другом. Гибель Рут в Освенциме, стала для её подруги — Гунвор, экзистенциальной трагедией, ударив по её нервам. Она бережно хранила дневники Рут, её письма, и добивалась их публикации. Но это никому не было интересно. А когда живая душа была интересна людям? Люди хотят зрелищ, как Римляне, даже в искусстве. И при жизни то, душа человека не очень то нужна другим, а тут.. после смерти, дневник какой-то юной еврейки. Это не дневник страдалицы Анны Франк. В дневнике Рут, просто жизнь, просто душа юной девушки.. без конца и без края, как весна, в стихотворении Блока. А ещё улыбка.. там самая, тютчевская «улыбка увяданья»: представьте себе самую прекрасную и трагичную повесть 20 века, так и не написанную: Кафка, в Освенциме. Представьте, как он грустно улыбается жучку на травке, в «полосатой раскраске», как и его роба..

Кому это интересно? На сайте есть одна примечательная рецензия в этом плане: девушка, «скорбит» о том, что книга не о каноническом холокосте, что местами дневник малоинтересен, и что пора уже отойти от «канонизации» жертв холокоста. Мол, без него, дневник Рут — банален, есть куда интереснее книги. Это только на первый взгляд, подобная мысль кажется просто глупой или пошлой вкусовщиной. Всё куда серьёзней: попытка отделить бытие от быта, душу и творчество — от судьбы, загнав бессмертную душу — в гетто серого усечённой жизни. Эти попытки есть и сейчас, на политическом уровне. Представьте, что известные строки Есенина «Я московский озорной гуляка», написал не милый голубоглазый парень, а здоровенный, румяный мужик 50-ти лет с бородой и с пузом. Шарм и глубина стиха сразу сдувается. Представьте жизнь и творчество Пушкина, свято отзывающиеся в сердце каждого русского, если бы не было дуэли и он бы дожил до седин? Чуточку иное было бы восприятие Пушкина. Я к тому, что судьба человека, неотделима от души и часто является таинственной, как обратная сторона луны, стороной его сокровенной жизни.

О критиках дневника Рут, хочется сказать.. В одном чудесном русском фильме, иностранка, на ломанном русском говорит кому-то:

• Кажется, вы слишком много кушать!
• В каком смысле?
• Зажрались..

  Просто удивительно, как люди перестали чувствовать живую красоту: хочется нарядную красоту, карманную..

Не знаю, как это объяснить. Я с таким наслаждением читал дневник Рут, с каким лишь изредка пересматриваю фильмы Тарковского или перечитываю Платонова. Или всё дело в акустике? Знание о том, что эта нежная душа погибнет в Освенциме в расцвете лет? Это как одни и те же слова, произнесённые в разных местах. Они обретают иную плоть, музыку, судьбу: я люблю тебя.. сказанное на крыше вечернего дома, или в утреннем, прокуренном баре, или на луне, или в письме с далёкой звезды, или.. это будут последними словами в жизни. Но нет, дневник Рут, даже вне этой акустики смерти, имеет какой-то таинственный внутренний свет, словно.. Маленький принц, на далёкой планете пишет письма кому-то (вместо лисёнка — её рыжий дневник, ласкающийся к её коленям, ладоням.

Прежде всего, поражает чувство вкуса Рут. Даже пиша о подростковых «пустяках» (пустяки в жизни, есть либо для снобов-идиотов, либо для глупых мудрецов, заросших бородой, как травой), она их касается.. словно ангел — плеча, робко, трепетно, чуточку.. сбоку «мгновения». Часто ловил себя на том, что останавливался над определённым «днём» дневника, порой состоящего из 2 строк или 4, как над хокку Басё или над веточкой зацветшей сирени. Дневник Рут, по плотности души и грации сердца, судьбы бесприютной, можно даже сравнить с Опавшими листьями Розанова. Как вам такая мысль 16-летней Рут о том, что дети улыбаются совершенно удивительно, как… она, когда на неё смотрит мальчик, которого она любит? Такая мысль могла бы быть у Пруста, Толстого, Экзюпери.. Вся тайная прелесть этой строки в том, что дети — улыбаются так почти без причины, такая улыбка может расцвести как посох Аарона, в любом месте, из пустяка, словно.. кто-то невидимый и ласковый смотрит на них.

А вот другая строка одного дня (день — равен строке!).

Нужно быть готовым к прекрасному

Изумительно… Не уверен, что эта милая 16-летняя девочка читала древнегреческого философа Плóтина, но какими-то тёмными переулочками женского сердца, она сама набрела на эту мысль Плóтина: в мире можно не увидеть бога, и настоящую любовь, себя можно не увидеть, и самые прекрасные произведения искусства покажутся скучными и пустыми, и человека можно не увидеть в человеке (фашизм). — ладно, мысль Плотина я точно не помню, импровизирую -, нечем будет всё это увидеть, если в душе не изваян светлый стержень красоты и её бессонной жажды.

Поразила меня вот эта запись 16-летней Рут:

Папа умер. Очень простою Всего одно слово — у-м-ер. В катехизисе говорится, что с верой можно выдержать всё. Я не хочу выдерживать всё. Не могу. Да это просто напросто неправда. Так не бывает — уйти в ничто. Ничего не чувствовать.. Надо спросить у папы. Пойду к нему и скажу: папа, это ведь неправда? Не считается? И тогда ему придётся воскреснуть. Потому что он должен слушать. Или.. Должен.

Да это же чистый Андрей Платонов!

Неужели, переживая трагедию жизни, всей поверхностью судьбы (на это способны порой не огромные, исполинские судьбы, как у Достоевского, Платонова, Цветаевой, но и маленькие, небогатые судьбы, как у Рут, Ники Турбиной, Лизы Дьяконовой.. но эти судьбы без остатка живут нараспашку: у них душа, равна телу, тело — слову, а слово — судьбе: так иногда бывает у инвалидов), свет жизни искривляется у поверхности нашей души в той же мере, в какой у поверхности массивных звёзд и чёрной дыры, на горизонте событий, искривляются пространство и время, и чувства простого 16-летнего подростка, могут быть равны чувствам Платонова, Перси Шелли, Мунка? Наверно и правда в жизни есть особые души и судьбы, восприимчивые к этому, и в них словно сокрыта тайна само жизни, красоты, бога, искусства, и потому пренебрегать такими чувствами (в данном случае, дневник Рут), всё равно что пройти мимо бесприютного ангела, или Андрея Платонова, Достоевского, словно уже свершилось Воскресение из мёртвых, а мы этого не заметили. Дневник Рут ещё поражает мерцанием времени, какое не снилось и Бенджамину Баттону: он такой ребёнок по сравнению с ней.. Не знаю, все ли это заметят. Кто безмерно одинок и сильно страдал — заметят. Рут, как и полагается ангелу, словно с самого детства знает, что умрёт рано. Но всё равно строит планы: надежда на жизнь и любовь, растут у неё из груди, как исполинские крылья.. разрывая грудь. Порой кажется, что в дневнике, словно на кусочке странной планете, где отменили гравитацию времени, возраст Рут — небесно мерцает: ей то 13 лет, то 40, то 80 и даже… 300, а порой она — просто сирень на ветру и дождь за вечерним окном: т.е. то, чем она была до рождения, и чем станет после и что так любила рисовать.

Читая дневник Рут, с грустной улыбкой ловил себя на мысли, что я читаю утраченные дневники Платонова, Сартра, Цветаевой (всех возрастов), Перси Шелли, Наташи Ростовой, Маленького принца. Верю, что именно Так, блаженно и райски, просияют все книги в конце времён. Или… мне это показалось, потому что я одинок и тоскую по моему смуглому ангелу? А значит конец света робко коснулся моего плеча, словно бесприютный друг..

Знаете что удивительно? Когда соприкасаешься с настоящей чистой и искренней душой, то встречая даже простенькую и милую мысль, видишь словно бы вернувшегося из далека, пропавшего друга: он весь сияет чем-то нездешним, отсветами неведомых стран:

Как замечательно петь любовные песни, когда влюблён!

О мудрецы прошлых и грядущих веков, что ваша тяжеловесная мудрость, перед этой мотыльковой лёгкостью влюблённой юной души? Такие слова могла шептать в объятьях Соломона, счастливая Суламифь,и он повторил бы с улыбкой эти слова, как самые мудрые на земле. Когда любишь — вся жизнь, малейший блеск звезды, росы, превращается в песню любви.

Не могу обойти вниманием две странички в дневнике, по силе, во многом равные трагической красоте фильма Бергмана — Шёпоты и крики. Эти страницы посвящены отношению с матерью. Экзистенциальной дуэлью, между одиноким ребёнком и мамой. Папа умер. Время шло. Жизнь шла. Сердце шло куда-то по привычке, словно одинокий дождь за ночным окном. Рут лежала на диване, свернувшись в клубочек и мечтала о чём-то вместе с улыбкой своей. Она случайно подслушала шёпот мамы и подруги, из коридора. Так, витая сердцем в раю, она разумом коснулась ада: узнала, что у мамы есть новая любовь. Странно: полюбила мама.. а ранило. почему-то её — в живот: она словно беременна болью.

Ночами я часто плачу. В подушку. Мама не должна слышать что я плачу! Только она всё равно не услышит! Я могу плакать хоть во весь голос. Мама не услышит..

К слову, это акустика всего дневника, акустика.. самой души и любви на земле: Рут не слышит никто: ни бог, ни её судьба, ни любимая подруга, ни родные, ни жизнь: она словно далеко-далеко, на луне.. Начинается почти кафкианский бред одинокого сердца девочки: мама папу любит. Умершего. Другого мужчину она любить не может. Ко мне стала прохладней, равнодушней. Может.. она по вечерам тайно ходит на свидание… к другому ребёнку, которого любит больше меня?

И начинается женская дуэль, в конце возвышающаяся до библейских масштабов, до каких-то гениальных снов Достоевского, Бергмана: ранены обе. Мама и дочка. Но они словно меняются местами, ощущая боль друг друга, вину друг друга: Мама, словно Бенджамин Баттон боли, вдруг становится маленькой, беспомощной, как ребёнок, а девочка Рут, которой жизнь отказала прожить долго, вмиг состаривается, становится седой — чувствами, —  и прижимает к своей иссохшей груди, несчастную маму..

Не смотря на сумерки времени, дневник просто цветёт весной женской души, томлением любви, и в этом даже смысле он говорит об ужасах холокоста, в некоторой мере, больше, чем те, кто пишет о нём напрямик. По сути, это чеховский приём. Представьте, себе светлое вечернее окно. Из него доносятся ласковая мелодия Шопена.. А на улице, под окнами, уже наступил конец света, люди потеряли человеческий облик, то тут то там загораются окна, падают замертво люди.. А в этом окне, ещё жив бог, люди счастливы и быть может влюблены.. Но скоро эта мелодия, словно цветок, оборвут. Это придаёт особую акустику ценности простых человеческих чувств, которые мы не ценим, и в то же время, оттеняет безумие и тьму в человеке.

Настаёт 38 г, и дневник словно сходит с ума, бредит кошмарами, как сошедший с ума влюблённый, тихо раскачиваясь у окна, в такт ветвей на ветру. Томление любви не исчезает, но словно христианка, уходит в катакомбы и сны. Неожиданно для себя, я столкнулся с странным, чуточку постыдным, экзистенциальным эффектом, во многом.. ангелическим. Я так самозабвенно погрузился в чудесное женское сердце, в его цветение.. словно приник к сирени после дождя: лицом приник, ладонями, судьбой.. Я выпал из мира, истории.. и когда начался 38 год, начались погромы, и милые голоса в дневнике, говорившие со мной о Достоевском, любви, снах, вдруг смолкли.. я ужаснулся, словно в мире кто-то выключил свет добра и любви. Я ужаснулся не столько теням грядущего фашизма, а этим ранимым и смолкшим голосам женского сердца, смолкшей, завечеревшей красоты жизни.

Что-то во мне, словно забыло, что была война, что были миллионные жертвы. Я просто весь растворился в цветении женского сердца (как на картине Уотерхауса — Душа розы), словно в нём одном тайна и спасение мира, и оно одно может перевесить всю боль мира. Я хотел вновь и вновь читать о цветении сердца Рут, её мечтах о любви, искусстве, и в 1939, и в 42-г., и в 45-м, и в 50-м.. Я хотел читать, как эта чудесная девушка станет мамой, и запишет в дневнике о первой улыбке сыночка своего, о первых… Но нет! Нет! Всё пошло к чёрту.. Словно война заполыхала в мире единственно для того.. что бы Рут, ангел в ней, не дописал своего удивительного дневника. Рут стала для меня воплощением всего самого разумного, прекрасного и ранимого в мире, воплощением самой любви.. которую на земле подвергают преследованиям и побоям, словно она.. беженка.

До мурашек на сердце, отзываются слова Рут, написанные на одном из дневников: не сжигайте меня! (и это ещё в солнечный 37-год! Правда.. такая надпись была сделана ещё и на последнем, недописанном дневнике..). Ошеломили меня слова Рут о том, что в 38 году ещё, много евреев, чаще, женщины, умирали от газа. Я даже не сразу понял в чём дело: 38 год же! Оказалось… что от безысходности и загнанности, несчастные женщины и мужчины, травили себя: открывали газ и умирали..

Запись в дневнике, которая может стать новым эквивалентом Дантовской надписи у входа в Ад: оставь надежду, всяк сюда входящий..

У Рут: (после строк об избиениях, погромах, крови).

По радио передают шлягеры. Странный, жуткий мир..

Помню, одна знакомая рассказывала, после посещения музея в Освенциме, что её поразили больше не сами мрачные казармы, а уютные европейские, «цивилизованные» домики рядом, из которых скорее всего звучали шлягеры и слышался добрый смех вполне себе хороших людей, когда сжигали людей рядом. Прошло время, а по сути, всё то же самое: лишь бы не трогали сытое, демократическое счастье, и люди позволят рядом свершатся любому аду, и даже поучаствуют в нём: шёпотом. Обслугой, пусть и нравственной.

Если задуматься, это пострашнее «Превращения» Кафки. Жила себе девушка, не особо думая о том, что она еврейка. Её друзья — всё человечество. И вдруг, утром, она с ужасом сознаёт, что она — еврейка, и что её могут убить или изнасиловать только поэтому, её изгоняют из мира друзей, в маленький и сумрачный мирок «еврейства». Это так же безумно, как если бы человек вдруг осознал себя человеком, осознал, что он дышит, что у него две руки, две ноги.. и за это он должен умереть. Душа Рут мечется между еврейством и нееврейством, национальным и общечеловеческим: разве лунная соната имеет национальность? Это нелепо. Но теперь, из чувства протеста, она ощущает себя еврейкой, углубляется в это чувство (и по своему борется с ним, что придаёт особую нотку трагизма дневнику, почти есенинскую дихотомию надрыва личности на два крыла: кто я? Что я?).

Так, глумление над красотой мира — душой мира, — пробуждает в некоторых память о том, что они — душа. Рут словно бы пробила брешь в еврействе и вышла в открытый космос всечеловеческого чувства. Вспоминается, как дочка композитора Скрябина, русская до мозга костей, незадолго перед тем, как фашисты вошли в Париж, приняла иудаизм. Просто чтобы по русски, до конца остаться с друзьями-евреями. Вскоре она была убита. Читая дневники Рут, казалось, что вокруг него, словно вокруг ночного фонаря — мотыльки, мерцают исполинские ангелы, души былых и грядущих веков.

Многие моменты дневника, чисто композиционно, вроде обычны, случайны, но на самом деле, так могли написать Достоевский или Платонов. Рут описывает обычное утро. Идёт человек по улице. К нему подходят два эсэсовца и со смехом бьют по лицу, и он, пошатываясь, уходит, держась за лицо. Даже по сегодняшним временам, это чудовищно. Это чудо, с отрицательным значением: если бы в воздухе, из пустоты, зацвела сирень, или прозвучала мелодия нездешней красоты, это бы всех изумило до основания души, войны могли бы прекратиться от такого чуда (если бы оно стало повсеместным), а тут то же чудо, но с отрицательным значением, как в квантовой физике — заряд вещества: это ирреально, это безумно, это отрицает человека и мир.

Для Рут это стало апокалипсическим символом, как если бы некий человек в чёрном зашёл в музей, щёлкнул пальцем со смехом, и погасла бы картина Рафаэля — Мадонна с младенцем. И вот он идёт по музею, и гаснут одна за другой, словно окна в рай, картины Боттичелли, Рембрандта, Мунка. Человек выходит на улицу, и гаснет, исчезает с лица земли, музыка Моцарта, книги Достоевского, пение соловьёв.. А многие этого словно и не замечают: подумаешь, ударили человека на улице. Вот что страшно. Молодые норвежки даже ластятся к немцам, флиртуют. В России у иных идиотов либеральных и по сей день есть такие мысли: зачем все эти ненужные жертвы? Нужно было отдаться «цивилизованным» немцам, сейчас бы спокойно пили баварское пиво и ели колбаску (апокалиптический символ антипричастия).

Так вот, после описания удара человека по лицу, ни за что, Рут как бы между прочим пишет сразу же о посещении дома для слепых. В тёмной комнате, играет слепой мальчик на рояле, и в темноте, как тени загнанной сюда красоты, добра, правды, стоят слепые дети и слушают песню: дети во тьме.. Ребёнок оборачивает к Рут и спрашивает, глядя на неё: кто здесь? Опять же, чисто художественно, так композиционно расположить эти два эпизода мог Достоевский или Платонов.

В её юном сердце, этот эпизод с ударом человека по лицу, вырастает в нечто апокалиптическое, как и тот пронзительном эпизоде Братьев Карамазовых, когда на глазах Илюшечки, его отца, того, кто был для него светом и основой мира, пьяный человек оттаскал за бороду на глазах у всех? Илюшечка заболел от этого и вскоре умер. Он не мог это уместить в своём сердце, не мог простить отцу — добру, что оно так беззащитно перед всеми, что оно — ничто. Рут общается с богом, в которого не верит, как Илюшечка с отцом, на одре смерти и вменяет ему в вину: зачем ты такой? Зачем мир такой?

И совсем уже разрывают сердце, письма Рут.. к умершему Максиму Горькому, к еврейскому актёру в Америку.. По тональности, это могли быть письма Маленького принца, чтобы не сойти с ума. Желание соприкоснуться с красотой.. не так, как мы часто соприкасаемся, вальяжно, с улыбкой, для развлечения, а для того, чтобы во тьме жизни знать, что красота ещё есть в мире, а значит у мира есть шанс на спасение! В письмах к мёртвым и живым, Рут радовалась, что прекрасный  актёр.. далеко, в безопасной Америке, что где-то люди радуются прекрасному, а вокруг неё сужается горячим кольцом — тьма, а она, словно ангел, «поёт» о красоте, Достоевском.. Да этот порыв души.. равен симфонии Бетховена или странице Достоевского! И когда Рут пишет в конце письма (всем нам! Не Горькому, не актёру!), словно бы бессильно упав на сбитые колени души: вы могли бы.. хоть на миг обо мне задуматься? Меня зовут Рут. Будьте добры, думая обо мне. Называйте меня Рут!

До слёз трогают такие строки.. Вспоминается пронзительный рассказ Андрея Платонова — Девушка Роза. На стене сожжённой немцами тюрьмы, Платонов с солдатами увидел надпись: мне хочется остаться жить. Жизнь — это рай, а жить мне нельзя, я умру! Я Роза.

Примерно 100 стр. в книге занимают письма Рут к сестре. Я сначала даже расстроился: не хотел терять удивительную атмосферу дневников. Но начав читать.. Я люблю письма поэтов, художников. Но письма Рут.. мне не с чем сравнить. Её дневники вообще, оставляют далеко позади себя, дневники Кафки, Достоевского, Вирджинии Вулф. После дневников Рут, стыдно читать кривляния Оруэлла, Хаксли, стыдно читать многие прекрасные тексты: ощущения, что там — перевод, а подлинник красоты и драмы души — у Рут. Порой вся неуловимая прелесть искусства заключена в нюансах, в акустике. Прекрасное исполнения на рояле может ужасно звучать в разных помещениях, но мы как-то разбалованы искусством, уже не обращаем внимание на это: мы можем не заметить неземную красоту на полотнах Мунка, страницах Платонова, просто потому, что «слушаем не там». Рут словно бы играет на рояле.. на белых и тёмных клавишах страниц  — на луне. На нравственной луне: малейшая мелодия, словно пронизана светом звёзд.

Особенно это заметно по письмам. Боже мой.. в них какая-то неземная концентрация одиночества, жажды любви (если бы Врубель написал сидящего возле окна ангела, он бы написал Рут), жажда человека, мужчины, друга.. Так евреи не томились в пустыне по земле обетованной. Читая письма Рут, понимаешь, что и простое сердце человека во тьме может сиять не меньше звезды. Разве может бессмертный и звёздный размах души уместится на ладони письма? Может. Если человек нечеловечески одинок, и словно исповедуется сестре.. как ангелу, после смерти. Так щепотка нейтронной звезды, на земле, весила бы как целый город. Ночной, в огнях!

На самом деле, такие дневники и письма, как у Рут, не менее таинственны, чем жизнь на далёких планетах, или тайна украденной рукописи с романом у Платонова в поезде. Как? Как простые слова несчастной одинокой девушки, о мастурбации, посещении театра с подругой или о месячных, могут быть небесно чисты и иметь трагическую красоту полотен Тинторетто или строчек Платонова? Во время чтения, ловил себя на мысли, что нашёл сестрёнку Платонова. Своей удивительной душой, чуточку не от мира сего, Рут напомнила мне ещё и моего смуглого, московского ангела.

Одно из самых пронзительных мест в дневнике, это знакомство Рут со своей подругой Гунвор (поэтесса). Словно ангелы смилостивились и перед страшных концом жизни Рут, послали ей небесное счастье.. Нежнейшая влюблённость в неё, что-то среднее между странной влюблённостью Неточки Незвановой в Катю в повести Достоевского, и пронзительным апокрифом «Пира» Платона, об двух половинках, но написанного словно бы Цветаевой, жившей 2500 лет назад. Предельное обнажение души и судьбы. Рут предчувствовала свою судьбу, и как настоящий поэт, на каждый миг и день общения с Гунвор, тратила столько любви, души, сколько другие, экономя, тратят за годы и десятилетия.

Хотел что-то ещё написать про пребывание Рут в клинике для душевнобольных (месяц всего), после нервного срыва. Но сил уже нет. Иногда мне кажется, что я пишу свои рецензии на луне… Это же безумно: писать рецензии.. на луне. Пребывание Рут в клинике, похоже на какой-то.. трагически-прекрасный апокриф любви и красоты в конце времён: то, что люди сделали с ними. Кстати, в клинике, фамилия у доктора была  — Мунк. Всё равно, если бы Рут была в России и у врача была фамилия  — Достоевский, или — Чехов: порой и правда казалось, что психи оказались на улице, помеченные крестами и не только, а нормальные люди.. укрылись в психушке.

Последний дневник Рут, странным образом напомнил мне последние месяцы прекрасного дневника Лизы Дьяконовой, покончившей с собой при загадочных обстоятельствах в горах, недалеко от тех мест, где когда-то бывала и Рут. Какое-то предельное выгорание воздуха жизни, загнанность судьбы, и вместе с тем, трепетная жажда жизни, похожая на пронзительные просветы синевы в осенней листве, словно они — дополнительные и тайные цветы, словно рай близок и вот-вот настанет. Но падает лист, ещё один.. и вся синева словно разом сгорает в багрянце осенней листвы. Поразительно, как до маленьких деталей совпадают последние месяцы жизни Лизы и Рут, словно душа обречённая и неземная, ходит по одним тропкам: и та и та позировали обнажёнными для художников и скульпторов, нежно.. искушая их, но они не догадывались, что перед ними девушки обнажались не как обычные девушки, но как ангелы: до бессмертной души и обнажённой судьбы.

Как и в Лизе, в Рут чувствуется обездвиженность судьбы, попытка жить.. в Слове, не просто в слове, а в чудом слове: попытка писать дневник на норвежском, французском. Фактически, это филологический спиритуализм суицида, тоски по «райским пейзажам» иного. Последний дневник Рут, просто дышит зябким солнцем прозы поздней, «смиренной прозы» Платонова, словно Рут живёт на другой планете, где любовь и дружба, человечность, красота, волочатся по грязной земле голубым лужам, подобно огромным крыльям.

Господи… у меня в первый раз такое за всю мою жизнь, в плане чтения: идя по весенней улице и думая о Рут, я остановился, и тихо заплакал, закрыв лицо руками. Представил, как её, ранимого ангела, раздели.. снова, до бессмертия, и даже чуть больше, и грубо, вместе с другими, впихнули в газовую камеру. Боже.. Рут.. ты же как апокалипсис переносила простой удар по лицу человека. Какой же ад невозможного ужаса просиял в твоей груди? Он мог испепелить их всех, целый город, если бы стал зримым.. У меня в первый раз такое.. словно я подружился с лучшим другом, которого так долго искал.. и через несколько дней, потерял его… в газовой камере, словно они и по сей день ещё тайно существуют. Боже мой.. Рут, милая, прости нас.

С 3 января я думаю о том, про что эта книга. Меня очень гнетет, что это не похоже на каноническую книгу про Холокост, к которым я успела привыкнуть. Здесь и Холокост-то возникает в нескольких местах, быстро исчезает и заслоняется чем-то другим: повседневными мелочами, влюбленностями, нехваткой денег, сомнениями, потребностями тела, недопониманием, влюбленностью, гомосексуализмом, психическим расстройством и прочим. Почему неровный и местами малоинтересный текст дневников Рут Майер нужно прочесть? Потому, что очень важно избегать канонизации погибших. Это очень важно и очень сложно: у нас ведь как только умер, так сразу герой, родину же защищал, фашистами запытан насмерть, и так далее, и тому подобное. А я вам скажу - крайне опасное это дело. Потому что очень легко любить мучеников, они все в белом и над головами у них нимбы. А вы попробуйте, проникнетесь симпатией к обычному человеку, ну давайте же! Вот не получается. Рут Майер уничтожена в Освенциме в 1942, сразу же, от нее остаются письма и неполный набор дневников, да скупые карандашные рисунки. Рут местами истерична, местами невыносима, иногда слишком депрессивна или экзальтирована, она поминутно упоминает, как ей нужен мужчина рядом, говорит о гомосексуальных опытах, о том, что это не получается, то не выходит, все плохо, мир беспросветен. Лично у меня Рут не вызывает симпатии, но очень важно осознавать, что никто не должен оказаться в газовой камере и потом - в печи. Нет для этого оправданий; нет ни религии, ни ориентации, ни национальности, ничего - смерть человека нельзя оправдать.

Дневники и письма, оставляющие после прочтения пронзительную грусть, но – самое главное! – заставляющие задуматься.

Рут тонко чувствовала весну. «На деревьях лежит снег, на улице, на крышах – снег. Вечера долгие, но снег приводит меня в отчаяние из-за весны. <…> Когда наступает весна, приходит неизъяснимая тоска, великая неудовлетворенность». И тут же рождается стихотворение в прозе, короткая зарисовка: «Как робкая улыбка губ, воспрянувших после серьезной болезни, бесценнее ликующего смеха цветущих губ ребенка, так и этот грязно-бурый цвет, пробивающийся из-под снега, мне куда дороже, о-о, стократ дороже освещенной солнцем сочной летней зелени деревьев».

Рут тонко чувствовала дружбу. «Когда твое лицо, дышащее умиротворением, склоняется к голубому вечеру, все твои черты струят мне в сердце тепло. И вечера, и твое лицо сплавляются воедино, и я понимаю, как одинока была до встречи с тобой», - писала она подруге.

Рут тонко чувствовала искусство. «Хожу в училище рисования. Зачем? Во мне дремлет мечта: стать художницей. Художницей! <…> Видеть мир глазами художника. Это трудно. И нужно быть до краев переполненным своим искусством. О, я чувствую себя такой маленькой и не понимаю, как осмеливаюсь мечтать о таком. И все же: когда у меня есть краски, и я рисую, и что-то выходит. Синим и красным! И все сплавляется. Создается настроение. Тогда я счастлива». После долгих раздумий, мучительных сомнений в сентябре 1942 года девушка написала: «Я сумею не меньше других. Сумею рисовать так же хорошо, как тысячи других, живущих продажей картин».

Рут погибла в Освенциме в декабре того же года.