…Было все так близко до неправдоподобности, что писалось об этом как-то трудно.
Из воспоминаний М. Луконина
Строки, добытые в боях Николаем Отрадой, Ароном Копштейном, Константином Ваншенкиным, Всеволодом Багрицким, Николаем Майоровым, Павлом Коганом, Юлией Друниной, Давидом Самойловым, Евгением Винокуровым, Михаилом Кульчицким, Всеволодом Лободой, Михаилом Дудиным, Георгием Суворовым, Леонидом Шершером, Семеном Гудзенко, Григорием Поженяном (прозванным на фронте, как оказалось, Угольком :)), Николаем Фомичевым, Михаилом Львовым, Александром Межировым, Булатом Окуджавой, Михаилом Лукониным, Сергеем Орловым, Сергеем Наровчатовым и Борисом Слуцким.
Спрашивала одного Семена Гудзенко, а получила целый боевой поэтический отряд. В «Послании поэтам», поэтам, бывшим на фронте, Евгений Долматовский рассказал, как с началом войны сразу забылись «клубные споры, газетные стычки и журнальные драки», «в тот день, когда на интендантском складе поэты примеряли сапоги». Удивительное дело: поэты, люди с тонкой, как известно, как, во всяком случае, принято считать, душевной организацией и всем таким прочим, и храбро так, не хуже других, сражались, гибли в бою. Тот же Слуцкий (не в этом сборнике, а другом, личном) писал:
* Широкоплечие интеллигенты – Производственники, фронтовики, Резкие, словно у плотников, жесты, Каменное пожатье руки. Смертью смерть многократно поправшие, Лично пахавшие столько целин, Лично, непосредственно бравшие Столицу Германии – город Берлин. Тяжелорукие, но легконогие, Книжки перечитавшие – многие, Бревна таскавшие – без числа, В бой на врага поднимавшие роту, Вас ожидают большие дела! Крепко надеюсь на вашу породу.То была действительно особая порода людей, обалденное творческое поколение, которое лучше Слуцкого, по-моему, охарактеризовать нельзя. Процитированный мной выше Луконин вспоминал еще:
Мы шли и шли, стреляли, залечивали раны, учились воевать, пока не поняли, что победа будет за нами, - мы сначала просто верили в нее, а потом уже были уверены в ней…
Какой должна быть эта вера, чтоб находить силы обращаться с рифмами в окопе, землянке, плену?.. («Пусть топорно! / Успею поправить, / Если в лагере сам не умру», - Фомичев о свойствах своего стиха.) Слышала и соглашусь, что стихи в не самом лучшем настроении зачастую, как ни странно, пишутся охотнее, чем когда ты занят счастьем, но на фронте-то!.. На фронте, когда урвать часок отдыха – слава Богу! Не говоря уж о том, что приходится видеть вокруг…
Должно быть, мы умели крепко любить в юности. Я сужу об этом по тому, какой лютой ненависти я научился…
Это из письма Павлика Когана, погибшего. А вот объемный, но такой замечательный, такой «кислородный» и как нельзя лучше передающий безудержный оптимизм молодых людей отрывок письма молодого критика, М. Молочко, погибшего в боях на Карельском перешейке в 1940-ом, письма 1938-го года:
…У меня сейчас абсолютно оптимистический дух, больше, оптимизм, перемешанный с романтизмом. Я совершенно искренне верю в человека, в его хорошие качества. Я верю во все то лучшее, что имеет на нашей земле свое название. Верю в чувства любви, дружбы, жалости и др. Верю в друзей, в любимую… Верю в мысль… Порой (правда, очень беспорядочно) меня охватывает какое-то экстазное состояние, параллели ему можно найти только у Маяковского и Уитмена. Весь мир открывается перед глазами, больше того, можно придумать и представить космос – все становится ново, сильно, богато; я вижу, что наша жизнь исключительно богата мыслями, что природа неисчерпаема в мыслях, и тогда понимаю, как мало у мысли слов, какой великий художник то, что идеалисты называют духом, а материалисты – материей. О людях я думаю чаще, больше. Я верю в людей. Каждый человек носит в себе чистоту (у некоторых это дно, оставшееся от детских лет, дно, на которое уже навалена груда грязного мусора), в каждом заложено что-то потенциально хорошее, красивое, широкое…
Эти цитаты – из данной же книги. Из дневников, писем, воспоминаний бойцов известных и нет, убитых и уцелевших, есть пара отрывков из сообщений Совинформбюро и разных протоколов. Стихи перемежаются с такими вот, очень грамотно, к месту подобранными фрагментами.
Словом, отличный сборник, попадется – хватайте.
О чтении в блокадном Ленинграде:
…Во время осады и голода Ленинград жил напряженно-духовной жизнью… В осажденном Ленинграде удивительно много читали. Читали классиков, читали поэтов; читали в землянках и дотах, читали на батареях и на вмерзших в лед кораблях; охапками брали книги у умирающих библиотекарш и в бесчисленных промерзлых квартирах, лежа, при свете коптилок, читали, читали. И очень много писали стихов. Тут повторялось то, что уже было однажды в девятнадцатом и двадцатом годах, - стихи вдруг приобрели необычайную важность, и писали их даже те, кому в обычное время никогда не приходило в голову предаваться такому занятию. По-видимому, таково уж свойство русского человека: он испытывает особую потребность в стихах во время бедствий – в разрухе, в осаде, в концлагере. Даже разговоры, которые вели между собой эти люди-тени, отличались от обыденных человеческих разговоров; никогда в обыденном существовании не говорят люди столько о жизни и смерти, о родине, о любви, об истории, о совести, об искусстве, о долге, о революции, о нациях, о вечно скованном и вечно рвущемся на волю человеческом роде, сколько говорили два ленинградца, случайно оказавшиеся вместе…
Из воспоминаний Н. Чуковского.
12 понравилось
