Ева

Сама она сдобу не ест, только хлопает себя по бёдрам тревожно. Зеркало клянётся ей, она на свете всех милее. Но Кате слышится — «толще».

Ей хотелось подать пальто. За удовольствие прикоснуться к ней, я готов был сам превратиться в вешалку.

— Такой аккуратный этот, Бабадзе. Так зашил ровно.
— Это главврач придумал привязать зарплату хирурга к числу швов. Бабадзе теперь строчит, как японский оверлок. До тридцати стежков на сантиметр. Но получается правда, красиво…

...если на вас мчится официальная любовь, самое лучшее — всё бросить и бежать.

как поэт, он был хороший человек. Но как мужчина, оставался несколько женат.

Писaть легко - нужно всего лишь сидеть и смотреть нa чистый лист, покa нa лбу не выступят кaпли крови.

Верку тоже можно понять. Когда за стеной регулярно кому-то перепадает жестокий секс, хочется однажды ворваться и принять участие.

Женское сердце нелогично, глупо и прекрасно. Можно воспеть глаза, колени, шею. Всё, что знает о ней анатомический атлас, всё волшебно. Если только она не забывает, как коварны бывают сладкие булочки. Но колени с годами обвиснут, глаза выцветут. И только сердце останется шёлковым. Оно может простить дракона, сожравшего деревню, потому что зверёк хотел кушать.

Всё как в медицинских сериалах, только намного, намного дороже.

«Наутро Эрик пришёл накрахмаленый, в галстуке. Шевелил губами, повторял текст. Ляля рассказывает: — Эрик сказал: «Я тебя обожаю». Ну дала ему лопатой по губам, чтоб не говорил гадости. Вот так, в пять лет парень узнал почти всё про любовь.»

Смешно искать в мужчине душу. Дерево оно и есть дерево.

Давайте дружно пожелаем ей герпеса. Можем желать и удачи, но будем честными, всё равно выскочит герпес.

Просто девушке кажется, она почти устояла.
А я уверен, что почти победил.

И я лез. Из вредности. Потому что я настоящий, а этот чёртов город полон призраков и дураков. Вот найду, оттащу её к Пивоварову и брошу. А сам уеду в Бразилию. Там загорелые девки носят мини в январе, это ж какое лекарство для израненной души. И тепло. Можно на пляже ночевать.

Ох, не люблю я проспиртованных слесарей в ниглеже. У них какой-то свой мир, непонятный и враждебный. Обсуждать с ними Канта невозможно, настолько далеки они от критики чистого разума.

Новогоднее волшебство начинается с трёхсот граммов коньяка, а не с бороды и валенок.

«Ригу-Москву» любят нервические женщины, отдавшие всю себя, чтоб испортить жизнь другим.

Это было прекрасно. Шестнадцать часов сплошной прелюдии. Я трепал её как зимний шторм одинокую бригантину. А она мужественно отказывалась тонуть. Но и с дивана не уплывала.

Я забинтован как мумия, не могу встать с койки. Только слышу, пленум плетёт кружева моей судьбы.

Но колени с годами обвиснут, глаза выцветут. И только сердце останется шёлковым. Оно способно простить сожравшего деревню дракона, потому что зверёк хотел кушать. С мужем трудней. Тут нет смешного хвостика и белых лапок. Жалеть и прощать мужа почти не за что.