Скарлетт

Я наблюдал, как растет, как расцветает в вас чувство, которое вы испытываете к вашему ребенку. И вы знаете, что любовь эта самодостаточна, в ней нет алчности, любовь — это полная до краев чаша, и, сколько ни пей из нее, чаша наполняется вновь и вновь.

Мама была не права. Вести себя как леди или как она — ещё не главное, можно жить и без этого. И даже жить гораздо лучше. Счастливо жить. Счастье — вот самое главное, потому что, когда ты счастлива, ты приносишь счастье и другим. Счастье на их лад.

— Скарлетт милая, таков уж наш национальный характер — сначала стремиться вырвать у жизни все ее удовольствия, а уж потом вспоминать об обязанностях. В этом для ирландцев счастье, и в этом их прелесть.

Я была так занята, что и позабыла ощутить счастье, а ведь счастье — это самое важное в моем плане.

С тесным корсетом покончено навсегда. Я, Скарлетт О'Хара, ирландская красотка в свободной одежде, под которой притаилась яркая нижняя юбка! Свобода, Колум! Я буду строить жизнь не по чьим-нибудь, а по собственным правилам! И не беспокойтесь за меня: я научусь жить счастливой!

«Больше откладывать нельзя, сколько ни тяни, ничего не изменится. Много выхода нет...»

Мысли волочились тяжело, голова работала с трудом. Тяжелая ноша, и как трудно ее нести! Ей открылась великая правда, но покоя в душу она не принесла. Есть вещи слишком глубокие, слишком трудные и противоречивые — их не объяснишь, и обычному сознанию они недоступны.

Она искала слова, чтобы как-то определить это чувство, самой понять, осмыслить его — ведь это так важно — найти слова...

Плыть морем — это так прекрасно. Чувствуешь себя вольным до такой степени, что ещё минута и, кажется, полетишь.

Никаких вчера и завтра. Все, что важно сейчас, — это настоящий момент, счастье, которое он несет, музыка, пение, хлопанье в ладоши и танцы.

Боль от ожившего кровообращения была очень сильной, но Скарлетт радовалась ей. Боль означала, что она жива и все в ней живо.

Надо найти что-то одно и на этом сосредоточиться. В жизни ей сопутствовал успех, когда она подчиняла все какой-нибудь одной-единственной цели.

Старые стены больших красивых домов с облупившейся штукатуркой нежных расцветок казались ей теперь не гордым свидетельством стойкости, а лишь доказательством безразличия к людям — домам этим все равно, что о них подумают прохожие, они повернуты к улице боком, а лицом они смотрят в свои огороженные сады.
Тайны. Они хранят свои тайны, думала она. От всех, кроме самых близких. И каждый притворяется и лжет.

У них есть поговорка, у французов, что та не красавица, кто изредка не бывает уродкой. Французы – люди тонкие и мудрые, англосаксам их не понять.

«Идем дальше, – пробормотала она. – Вот это по мне. Не оглядываться назад: что сделано, то сделано. Иди дальше».

«Распустилась я, видно, хуже некуда, – с отвращением подумала она, и презрение к себе разгорячило ей кровь. – Больше не допущу такого, что бы ни случилось. Но когда так низко скатился, выбираться можно только вверх. Если я испоганила себе жизнь, я и расчищу погань. А лежать в мерзости не буду».

Она улыбнулась. Она ещё не победила, но шанс есть. А имея шанс, можно уже идти дальше.

У того, кто хочет работать, работы достаточно, а тот, кто не хочет, не принесёт никакой пользы.

Ни один монетный двор ещё не выпустил столько денег, чтобы удержать меня здесь. ... Если живёшь в склепе, никаких денег не захочется.

Я либо опять в неё влюблюсь, либо убью.