Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского

Прижизненное издание. С.-Петербург, 1906 год. Издание М.В.Пирожкова. Типография Ф.Вайсберга и П.Гершунина. Владельческий переплет. Кожаный корешок с золотым тиснением. Под переплетом сохранена оригинальная обложка. Сохранность хорошая. На нескольких страницах - подчеркивания карандашом в тексте. Опыт критического комментария, с приложением двух этюдов о Гоголе. "Читатель да не посетует, что главный труд, здесь предлагаемый и который он мог бы, судя по заглавию книги, ожидать один встретить в н...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,1

59 оценок

5
47%
4
31%
3
15%
2
5%
1
2%

Ваша оценка

Прочитали 68Хотят прочитать 111

Рецензии

Unikko26 августа 2015 г.
«Кто я на земле? и что такое эта земля? и зачем всё, что делаю я и другие?» — вот слова, которые слышатся сквозь «Легенду».
Иногда литература – это просто литература. Художественный текст, не требующий расшифровки, поисков скрытого смысла и истолкования тайных знаков. Возможно, «Легенда о Великом инквизиторе» как раз такой случай: слова одного и молчание другого. А возможно, и нет.
Как пример литературной критики, «Опыт критического комментария» Василия Васильевича Розанова разительно отличается от традиционных литературоведческих работ. Розанов не ограничивает «Легенду» рамками романа «Братья Карамазовы», а предлагает рассматривать её в контексте всего творчества Достоевского и даже шире – русской литературы в целом. Впрочем, для Василия Васильевича Розанова «Легенда» - не вопрос литературы в принципе. Это - вопрос бытия, исповедь отчаявшегося сердца. «Легенда» - синтез самой пламенной жажды религиозного с совершенной неспособностью к нему».

Читать Розанова – всегда наслаждение, а «Опыт критического комментария» к тому же является одним из самых гармоничных сочинений писателя. Тут и глубочайшие знания, и широта взгляда, и тонкий анализ, и великолепный живой язык. В центре внимания Розанова, как уже отмечалось, не художественные качества «Легенды», но её основная мысль, «исходный пункт». По мнению Розанова, «Легенда» имела для Достоевского особенное, личное значение. Розанов цитирует слова писателя, написанные незадолго до смерти «моя осанна сквозь горнило испытаний прошла», и отражение этих испытаний как раз и обнаруживается в «Легенде» и образе Великого инквизитора.

Душа автора, очевидно, вплелась во все удивительные строки, которые мы выписали выше, лица перемешиваются перед нами, сквозя одно из-за другого, мы забываем говорящее лицо за Инквизитором, мы видим даже и не Инквизитора, перед нами стоит Злой Дух, с колеблющимся и туманным образом, и, как две тысячи лет назад, развивает свое искусительное слово, так кратко сказанное тогда.
Если Алеша Карамазов, выслушав поэму, говорит брату «Твой инквизитор просто в Бога не верует» (подразумевается не отрицание инквизитором Бога, но неверие во всеведущего, всеблагого и всемогущего Бога), то Розанов как бы продолжает эту мысль: инквизитор не верует в Бога, но верует в Злого Духа.
Рассуждения инквизитора не поддаются логическому опровержению – впрочем, как и предваряющие «Легенду» размышления Ивана Карамазова о страданиях ребенка – опровергнуть их можно только личным опытом, примером собственной жизни. Но можно попытаться. Конечно, комментарий и интерпретация «Легенды» во многом обусловлены собственным мировоззрением Розанова. И автора можно подвергнуть критике за чрезмерную эмоциональность (обращает на себя внимание, например, обилие курсива, используемого автором для привлечения внимания читателя) и неоправданное преувеличение значения некоторых аспектов «Легенды». Но это нисколько не умаляет ценности критического комментария Розанова и сделанных им выводов:

«Легенда» - это горький плач человека, когда, потеряв невинность и оставленный Богом, он вдруг понял, что теперь совершенно один, со своею слабостью, со своим грехом, с борьбою света и тьмы в душе своей.
Преодолевать эту тьму, помогать этому свету – вот всё, что может человек в своем земном странствии и что он должен делать, чтобы успокоить свою встревоженную совесть, так отягощенную, так больную, так неспособную более выносить свои страдания.
Читать далее
42
1,3K
Beatrice_Belial28 февраля 2017 г.
Душа наша полна иных мыслей, и в ушах все звучит точно какая-то мефистофелевская песнь, пропетая с надзвездной высоты над нашею бедною землей.
(«Легенда о Великом инквизиторе» Розанов).
Эта книга - вдохновенный анализ всего творчества Достоевского, а не только главы «Великий инквизитор» (хотя ей и посвящено две трети исследования Розанова). Прежде всего, замечу, что «Легенда о Великом инквизиторе» - именно взгляд философа на данную главу романа "Братья Карамазовы". Розанов не исследует это великое сочинение Достоевского как филолог или литературовед. Комментарий исходит исключительно из философских взглядов автора, которые сами по себе крайне интересны и заслуживают отдельного упоминания. Дело в том, что Розанов был очень интересной и неоднозначной личностью, которая то и дело впадала в крайности. Тем не менее, он был внимательнейшим и вдумчивым читателем Достоевского, очень тонко чувствовал философское и религиозное содержание романов Великого Пятикнижия и аргументировано писал о сложнейших их аспектах.
Далеко не со всем в разборе Розанова я могу согласиться, но, тем не менее, считаю эту книгу крайне интересной и заслуживающей внимательного изучения.
Приведу блестящий пример того, насколько глубоко Розанов чувствует главу «Великий инквизитор» и сколь она важна и ценна для него.

"Легенда" составляет как бы душу всего произведения, которое только группируется около нее, как вариации около своей темы; в ней схоронена заветная мысль писателя, без которой не был бы написан не только этот роман, но и многие другие произведения его: по крайней мере не было бы в них всех самых лучших и высоких мест.
В нем мы уже предчувствуем нравственного реформатора, учителя и пророка, дыхание которого, однако, замерло в тот миг, когда уста уже готовы были раскрыться, — явление единственное в литературе, и не только в нашей. Если бы мы захотели искать к нему аналогии, мы нашли бы ее не в литературе, но в живописи нашей. Это — фигура Иисуса в известной картине Иванова: также далекая, но уже идущая, пока незаметная среди других, ближе стоящих лиц и, однако, уже центральная и господствующая над ними. Образ Алеши запомнится в нашей литературе, его имя уже произносится при встрече с тем или иным редким и отрадным явлением в жизни; и, если суждено будет нам возродиться когда-нибудь к новому и лучшему, очень возможно, что он будет путеводною звездой этого возрождения.
Должна отметить, что я читала эту книгу сразу после «Апокалипсиса нашего времени» и не могла не заметить того, насколько изменились философские взгляды Розанова спустя годы. Проблески надежды, слова о светлой и доброй сути человека, попытки хоть что-то поставить в противовес словам Великого инквизитора на склоне жизни автора превратятся в жгучее разочарование в человечестве, отчаяние и весьма созвучное словам Великого инквизитора восприятие жизни и человека.
Приведу небольшой отрывок из «Легенды», с которым Розанов времен «Апокалипсиса нашего времени», на мой взгляд, не согласился бы сам.

Одно очень глубокое явление в духовной жизни человека получает здесь свое объяснение: это — очищающее значение всякого страдания. Мы несем в себе массу преступности и с нею — страшную виновность, которая еще ничем не искуплена; и, хотя мы ее не знаем в себе, не ощущаем отчетливо, она тяготит нас глубоко, наполняет душу нашу необъяснимым мраком. И всякий раз, когда мы испытываем какое-нибудь страдание, искупляется часть нашей виновности, нечто преступное выходит из нас, и мы ощущаем свет и радость, становимся более высокими и чистыми. Всякую горесть должен человек благословлять, потому что в ней посещает его Бог. Напротив, чья жизнь проходит легко, те должны тревожиться воздаянием, которое для них отложено.
Когда я читаю книги о творчестве Достоевского, всегда нахожусь в поиске новых идей, интересных теорий, оригинальных мыслей и неожиданных откровений. Книга Розанова в этом плане порадовала меня. Не могу сказать, что автор предложил некие революционные откровения, о которых прежде я не задумывалась сама, но узнать подробнее о его взгляде на некоторые наиболее сложные и неоднозначные моменты главы «Великий инквизитор» было крайне интересно. Приятно отметить, что один из самых талантливых философов, изучавших произведения Достоевского, во многом созвучен с моими взглядами на них.
«Легенда о Великом инквизиторе»- проникновенный, эмоциональный, неравнодушный, тщательный, качественный и глубокий разбор самой важной главы романа «Братья Карамазовы». Она обязательна к ознакомлению для тех читателей, которые любят этот роман и хотят лучше его понять.
Читать далее
28
1,5K
Lelly_Sparks30 июня 2025 г.
С Федором Михайловичем у меня сложились особые отношения еще в университете. Магистратура, задача исследования дипломной работы: отследить детали и похожие смысле «Преступления и наказания» в романе «Голод» Кнута Гамсуна. И, как и для многих, именно этот роман Достоевского оставался для меня ключевым. А вот «Братья Карамазовы», к моему стыду, прошел мимо меня. То ли из страха перед объёмом, то ли из-за того, что произведение часто называют «слишком философским».
Но мы не ищем легких путей, и читаем не менее философскую критику эпизода :) Но в нем сосредоточилась словно финальная линия всего творчества Достоевского. Здесь и вера, и свобода, и надежда. И молчание Христа в ответ на монолог Инквизитора.

«Вместо того чтоб овладеть людскою свободой, ты умножил ее и обременил ее мучениями душевное царство человека вовеки. Ты возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за тобою, прельщенный и плененный тобою. Вместо твердого древнего закона — свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве твой образ пред собою, — но неужели ты не подумал, что он отвергнет же наконец и оспорит даже и твой образ и твою правду, если его угнетут таким страшным бременем, как свобода выбора?».
И тут начинается интересное. Казалось бы, «Легенда о Великом инквизиторе» Розанова — это критика, но не совсем академическая. Больше похожа на размышления, переосмысление. Розанов местами спорит с Достоевским, местами соглашается. Что хорошо — делает это не голословно, а приводя целые фрагменты диалогов героев. Словом, вывод можно сделать такой: тяжеловато воспринимается, когда не очень понимаешь контекст (напомню: близко с романом я не знакома). Но если рассматривать именно отдельные фрагменты — привлекательно.

«Одно очень глубокое явление в духовной жизни человека получает здесь свое объяснение: это — очищающее значение всякого страдания. Мы несем в себе массу преступности и с нею — страшную виновность, которая еще ничем не искуплена; и, хотя мы ее не знаем в себе, не ощущаем отчетливо, она тяготит нас глубоко, наполняет душу нашу необъяснимым мраком. И всякий раз, когда мы испытываем какое-нибудь страдание, искупляется часть нашей виновности, нечто преступное выходит из нас, и мы ощущаем свет и радость, становимся более высокими и чистыми. Всякую горесть должен человек благословлять, потому что в ней посещает его Бог. Напротив, чья жизнь проходит легко, те должны тревожиться воздаянием, которое для них отложено».
Иногда живая интонация и формат размышлений сбивали с толку. Но раз за разом ловила себя на мысли, что такие труды мотивируют вернуться к вечной классике и во всем разобраться. Достоевский сам по себе непрост, а уж наслоение критики — задачка со звездочкой.
Но очень хочется рекомендовать такие работы, чтобы иметь возможность рассматривать суть в разных сторон. Всем знакома фабула «голубые занавески означают грусть и тоску», и на каждое произведение мы пропускаем через субъективную призму мышления. Критика немного отрезвляет. И иногда помогает разобраться.
Читать далее
12
65

Все рецензии

Цитаты

smereka11 ноября 2011 г.
у каждого почти творца в сфере искусства мы находим один центр, изредка несколько, но всегда немного, около которых группируются все его создания: эти последние представляют собою как бы попытки высказать какую-то мучительную мысль, и, когда она наконец высказывается, - появляется создание, согретое высшею любовью творца своего и облитое немеркнущим светом для других, сердце и мысли которых влекутся к нему с неудержимою силой. Таков был у Гете "Фауст", Девятая симфония у Бетховена, "Сикстинская Мадонна" у Рафаэля. Это высшие продукты психической деятельности, их любит человечество и знает, как то, к чему способно оно в лучшие свои минуты, которые, конечно, редки во всемирной истории, как редки и минуты особенного просветления в жизни каждого человека.
Это -- "Легенда о Великом Инквизиторе" покойного Достоевского...
Читать далее
7
2,5K
smereka11 ноября 2011 г.
судьба, так часто злая извне к великим людям, всегда бережно обходится с тем, что есть в них внутреннего, глубокого и задушевного. Мысль, которой предстоит жизнь, не умирает с носителями своими, даже когда смерть застигает их неожиданно или случайно. Хотя бы перед самым наступлением ее, повинуясь какому-то безотчетному и неудержимому влечению, они отрываются от всего побочного и делают то, что нужно, -- самое главное в своей жизни.
5
1,5K
smereka15 ноября 2011 г.
Если для нас, никогда не совершавших убийства, душевное состояние преступника понятно и, читая Достоевского, мы удивляемся не прихотливости его фантазии, но искусству и глубине его анализа, то не совершенно ли ясно, что у нас есть какое-то средство оценки, имея которое мы произносим свой суд над правдоподобием в изображении того, что должно бы быть для нас совершенно неизвестным... таким средством может быть только уже предварительное знание этого самого состояния, хотя в нем мы и не даем себе отчета; но вот другой изображает нам еще не испытанные нами ощущения, -- и в ответ тому, что говорит он, в нас пробуждается знание, дотоле скрытое. И только потому, что это пробуждающееся знание сливается, совпадая, с тем, которое дается нам извне, мы заключаем о правдоподобии, об истинности этого последнего. В случае несовпадения мы сказали бы, что оно ложно, -- сказали бы о том, о чем, по-видимому, у нас не может быть никакой мысли, никакого представления. Этот странный факт вскрывает перед нами глубочайшую тайну нашей души -- ее сложность: она состоит не из одного того, что в ней отчетливо наблюдается (напр., наш ум состоит не из одних сведений, мыслей, представлений, которые он сознает); в ней есть многое, чего мы и не подозреваем в себе, но оно ощутимо начинает действовать только в некоторые моменты, очень исключительные. И, большею частью, мы до самой смерти не знаем истинного содержания своей души; не знаем и истинного образа того мира, среди которого живем, так как он изменяется соответственно той мысли или тому чувству, какие к нему мы прилагаем. С преступлением вскрывается один из этих темных родников наших идей и ощущений, и тотчас вскрываются перед нами духовные нити, связывающие мироздание и все живое в нем. Знание этого-то именно, что еще закрыто для всех других людей, и возвышает в некотором смысле преступника над этими последними. Законы жизни и смерти становятся ощутимыми для него, как только, переступив через них, он неожиданно чувствует, что в одном месте перервал одну из таких нитей и, перервав, -- как-то странно сам погиб. То, что губит его, что можно ощущать только нарушая, -- и есть в своем роде "иной мир, с которым он соприкасается"; мы же только предчувствуем его, угадываем каким-то темным знанием.
Читать далее
4
898