Цитаты из книги Разговоры Пушкина

Раз я созналась Пушкину, что мало читаю. Он мне говорит: "Послушайте, скажу и я вам по секрету, что я читать терпеть не могу, многого не читал, о чем говорю. Чужой ум меня стесняет. Я такого мнения, что на свете дураков нет. У всякого есть ум, мне не скучно ни с кем, начиная от будочника и до царя".

Намереваясь отправиться в Польшу, Пушкин все напевал Нащокину: "Не женись ты, добрый молодец, а на те деньги коня купи".

Пушкину все хотелось написать большой роман. Раз он откровенно сказал Нащокину: "Погоди, дай мне собраться, я за пояс заткну Вальтера Скотта.

Наталья Алексеевна, сказал он, — не сердитесь на меня; я выехал из дому и был уже недалеко отсюда, когда проклятый заяц пробежал поперек дороги. Ведь вы знаете, что я юродивый: вернулся домой, вышел из коляски, а потом сел в нее опять и приехал, чтоб вы меня выдрали за уши.

Пушкин приехал в Москву с намерением сделать предложение Н. Н. Гончаровой. По обыкновению он остановился у Нащокина. Собираясь ехать к Гончаровым, поэт заметил, что у него нет фрака. "Дай мне, пожалуйста, твой фрак, — обратился он к Павлу Войновичу. — Я свой не захватил, да, кажется, у меня и нет его"... Сватовство на этот раз было удачное, что поэт в значительной мере приписывал "счастливому" фраку.

По пути из Тифлиса, подле крепости Гергеры.

Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. "Откуда вы?" — спросил я их.  — Из Тегерана. — "Что вы везете?" — Грибоеда.  — Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис.

Он говорил друзьям: "Бог даст, мы напишем исторический роман, на который и чужие полюбуются".

"Как после Байрона нельзя описывать человека, которому надоели люди, так после Гёте нельзя описывать человека, которому надоели книги", сказал Пушкин.

"После чтения Шекспира, — говорил Пушкин, — я всегда чувствую кружение головы; — мне кажется, будто я глядел в ужасную мрачную пропасть".

Ребятишки в летнюю пору насбирают ягод, понесут ему продавать, а он деньги заплатит и ягоды им же отдаст: "Кушайте, мол, ребятки, сами, деньги все равно уплачены".

Трагедия моя кончена, я перечел ее вслух, один, и бил в ладоши и кричал: "Ай-да Пушкин, ай-да сукин сын!"

Он шутил без острот и сарказмов, хвалил луну, не называл ее глупою, а говорил: "Я люблю луну, когда она озаряет красивое лицо".

Кажется, Пушкиным было сказано о некоторых критиках Карамзина-историка: "Они младенцы, которые кусают грудь кормилицы своей".

После обеда у Аксакова М. А. Максимович рассказывал, что Кюхельбекер стрелялся с Пушкиным, и как в промахнувшегося последний не захотел стрелять, но с словом: "Полно дурачиться, милый, пойдем пить чай"; подал ему руку и ушли домой.

Однажды в жаркий летний день гр. А. В. Васильев, зайдя к нему, застал его чуть не в прародительском костюме. "Ну, уж извините, — засмеялся поэт, пожимая ему руку, — жара стоит африканская, а у нас там, в Африке, ходят в таких костюмах".

Пушкин, встретясь где-то на улице с Мицкевичев, посторонился и сказал: "С дороги двойка, туз идет". На что Мицкевич тут же отвечал: "Козырная двойка туза бьет".

Ко мне приходит толстый немец и, кланяясь, говорит: "У меня к вам просьба". — Охотно исполню, если только могу. — "Позвольте мне украсить мое изделие вашими стихами". — Много для меня чести, но что за изделие и какие стихи? — "У меня приготовляется превосходная вакса для сапог, и, если позволите, на баночках я поставлю: Светлее дня, чернее ночи".

Если мы обратимся к письмам, например, того же Пушкина, то легко убедимся, что и в них он, видимо, далеко не всегда был вполне искренним. Черновики, которые, обыкновенно, предшествовали беловым письмам, даже к родителям, как будто свидетельствуют о зачастую мелочном контроле над своею мыслью, о контроле, который нередко, — особенно в письмах Пушкина к членам правительства, — приводил к полному вылущиванию, обескровливанию первичной мысли, в том виде, как она сначала вылилась на бумагу.

Очевидно одно, что в обществе близких и интересных ему людей Пушкин был исключительно занимательным собеседником, тогда как в большом обществе, либо в среде людей чуждых и безразличных, он бывал замкнут и молчалив.

Я не забыл завета Пушкина, что “приязнь и дружбу создал бог, а литературу и критиков мы сами выдумали”. (299).