"Еще ничего не кончилось..."

Сентиментальное путешествие – это автобиографическая повесть русского ученого, литературоведа, которому решительно не сиделось на месте. Временной период, в котором разворачивается книжка, – с 1917 по 1922 годы. Первое, чем поражает этот текст – невероятным контрастом войны и поэзии. Наш герой отличается страшной активностью, вовлеченностью в жизнь. Он переживает все события своей эпохи, как собственную судьбу. Шкловский агитирует на фронте Первой мировой войны как помощник комиссара Временного правительства, сам идет в атаку с гранатой в руке где-то на Юго-Западном фронте и получает сначала пулю в живот, а потом Георгия за храбрость, в одиночку разгоняет с доской в руках погром в Персии, засахаривает баки гетманских бронемашин в Киеве. И все это время урывками пишет книгу «Связь приемов стихосложения с общими приемами стиля». Удивительно. Шкловский видит на войне, как казак прикладом убивает ребенка-курда; видит вдоль дороги трупы мирных людей, которых убили, чтобы проверить прицел винтовки; видит, как в Феодосии на рынке продают женщин, и от голода пухнут люди, а в голове у него зреет замысел работы «Сюжет как явление стиля». Живет в двух мирах. Книжку про сюжет и стиль он, кстати, допишет в Самаре, где будет работать в сапожной мастерской, прячась от Чека под чужой фамилией. Уже после победы большевиков. А книги нужные для цитат он привезет, расшив на листки и отдельные клочки. Голод, расстрелы, гражданская война, а Шкловский едет из Самары в Москву по поддельному паспорту и там читает небольшой доклад на тему «Сюжет в стихе». А потом отправится на Украину и попадает как будто прямо на страницы романа «Белая гвардия» со страшной неразберихой из немцев, Скоропадского, Петлюры и ожиданием союзников. А потом вернется в Москву, и Горький упросит Свердлова «прекратить дело эсера Шкловского», а после этого уже большевик-Шкловский поедет на гражданскую войну. И сделает это с радостью: «Я еду по своей звезде и не знаю, на небе ли она, или это фонарь в поле».

Второе, что поражает в тексте – интонация автора. Интонация тихого сумасшедшего. Вот одна из военных сцен: Шкловский приехал в батальон, который отказывается занимать позицию. В распоряжении батальона почти нет патронов, а ему приказано занять позицию. Шкловский – власть. Надо что-то делать. Дальше цитата: «Достал я откуда-то через приехавшего Вонского винтовки, патроны и послал их в бой. Почти весь батальон погиб в одной отчаянной атаке. Я понимаю их. Это было самоубийство. Лег спать». Эпизод окончен. Здесь поражает не просто отсутствие этической оценки своих действий, поражает вообще отсутствие рефлексии по поводу происходящего. Мы привыкли к тому, что книги о войне или революции всегда крайне эмоциональны и идеологичны. В них есть хорошие и плохие, а, чаще всего, – абсолютное добро и абсолютное зло. Шкловский не совершает такого насилия над реальностью, он наблюдает за картинкой перед глазами с невозмутимостью даоса. Он будто бы просто каталогизирует жизнь, аккуратно раскладывает карточки. «Я теоретик искусства, – пишет он, – я камень падающий и смотрящий вниз». Шкловский – это такой воюющий даос, который идет в атаку, но несколько рассеянно, неуверенным шагом, потому что истина иллюзорна и еще потому, что в голове стоит новая книжка о Лоуренсе Стерне. Вы скажете, даосов с бомбами не бывает. Ну, да! Но и Шкловский не китаец.

И еще. Если ты отказываешься концептуализировать реальность, а взялся ее каталогизировать, будь готов, что придется писать про всякую скукоту. Библиотекарь не самая веселая профессия. Текст Шкловского тоже местами скучный. Но, боже, какие подчас в бывают описания, что привычная зевота проходит, ломота в спине забывается и как будто проваливаешься под черно-белые строки, как под лед. Вот например: Полк стоит в траншее, растянутой на версту. В яме скучают люди, кто варит в котелке кашу, кто роет норку на ночлег. Сверху только стебли травы. А ты учился в Петербурге на историко-филологическом факультете и тебе надо агитировать, чтобы воевали. И вот ты идешь по траншее, говоришь, а люди как-то жмутся. По дну траншеи течет ручеек. Чем дальше по течению, тем сырее стены, полноводнее ручей и смурнее солдаты. Узнав, что тут в основном украинцы, говоришь об Украине, о самостоятельности. В ответ: «Нам это не нужно!» Да? Мы за общину. Смотрят тебе в руки, ждут чуда. А чуда ты сделать не можешь. И над вами только неторопливый свист немецких пуль.

В тексте Шкловского еще много интересного: рассказ про житье-бытье питерских литераторов во время гражданской войны, про Блока, Горького, "Серапионовых братьев". Есть даже теоретический манифест формальной школы в литературоведении. Руководство как выводить из строя бронетехнику. И прочая жизнь. Очень много жизни. Советую.

Надо сказать, что я не очень люблю читать книги о революции и гражданской войне. И больше всего мне не нравится царящий вокруг бессмысленный хаос, непонятность целей, бессмысленная жестокость, глупые смерти людей. Но каждый раз, берясь за такую книгу, я наивно надеюсь, что хоть эта-то окажется написанной основательно, с обзором политической ситуации, с пояснением, почему и благодаря каким условиям та или иная сила в определенный момент смогла взять вверх. Также я надеялась и в этот раз. А в результате получила еще большую чехарду. Иногда автор пишет последовательно, иногда сбивается на телеграфный стиль, бросая в читателя короткие рубленные фразы о произошедших событиях, как будто пересматривает свой старый дневник. Начало книги меня запутало в конец. Автор говорит о большевиках одновременно как о своих товарищах, а в другой момент воспринимает их как-то со стороны. Одновременно воюет за красных и бегает от ЧК. Он был один из тех, кто стремился не агитировать солдат уйти с полей сражений Первой мировой, а, напротив, выиграть войну. И эта война, как и все последующие события, была бесцельно кровавой с обеих сторон. А сам автор в своем героизме получил ранения, которые только чудом не стали смертельными. Время от времени автор возвращается в Петербург, то тяжело раненным, то из одного задания за другим, то для передышки, то для литературной работы. Иногда, напротив, он бежит оттуда: от власти, от голода, от болезней. Но всегда возвращается. И вот, как лихорадочный сон у больного, среди безумства нашей страны вдруг прорывается рассказ о Персии. Не очень ясно какими судьбами занесло туда и наших солдат, и автора книги. Вернее, настолько закрутился клубок событий в нашей стране, что о тех полках, что еще по царскому приказу стояли в Азии, все просто позабыли. А там тоже началась своя резня. Курды, армяне, персы, турки, горцы, ассиры. Мы и знать не знаем, какими историческими ниточками были они связаны между собой, какими взаимными обидами полнились их отношения, но война там была по-восточному жестокая, безжалостная. И это только еще более добавило хаоса в книгу. А потом, неожиданно, вдруг опять возникает голодный и замерзший Петербург, общество "Серапионовых братьев", Горький, Гумилев, Ахматова, Мережковский и Иванов. Тонкая свеча творчества среди метущей пурги. И, как апофеоз, похороны Блока.

В энциклопедиях Шкловского называют критиком, писателем, литературоведом. Но, прочитав «Сенитментальное путешествие», я поняла, что список очень не полон. Что делал Шкловский на фронтах Первой Мировой? В какой организации состоял в начале революции? Кем был в послереволюционные годы? Жизнь авантюрная и постоянно меняющаяся. Тут у него обученние подрывному делу, а здесь изучение поэтического языка. Сохранившиеся видеозаписи публичных выступлений показывают мне лысого человечка на трибуне, одержимостью своей и энергией, он производит впечатление явно не меньшее, чем Ленин на митингах. «Сентиментальное путешествие» начинается подробным рассказом о военных частях (российские, предреволюционные, Первая Мировая), где бывал Шкловский, описанием состояния армии на конкретных участках фронта – читателю, не интересующемуся подробностями, это может показаться скучным, но книгу бросать не нужно. Нужно продолжить, добраться до отъезда Шкловского в Персию и тогда начнется такое, что не оторваться. Поразило меня, насколько он умел вдруг одной неожиданной фразой описать всю суть масштабнейшего события. За байками о войне и революции, за воспоминаниями – умнейший циник. Мне всегда трудно писать о значимых людях того времени, о впечатлении о них. Смесь восторга и ужаса.