Апокалипсис

Ранним утром… в половине четвертого …Уэйн разбудил ее, чтобы она сменила его на посту… и Джеки уселась поближе к костру, уже превратившемуся в груду тлеющих углей, и закуталась в спальный мешок, потому что ночью температура опустилась ниже, чем она ожидала, гораздо ниже, чем еще совсем недавно (надвигается ранняя зима?!); ружье, чье название Джеки твердо вознамерилась узнать у Уэйна, — довольно мучиться любопытством, — лежало на земле у ее ног; каждые пятнадцать минут или около того она наводила оптический прицел на мост, на веревочную ловушку, но кроме пары машин, заслонявших «паутину», там ничего не было; огни на мосту по-прежнему мигали, перебирая весь спектр — от синего к красному и обратно; пару раз она проверяла, как там Уэйн: крепко спал, насколько могла судить Джеки; впечатления от собственных сновидений все не оставляли ее; уже не в первый раз она ловила себя на том, что пытается восстановить картину произошедшего с ним, анализирует движения тектонических плит в географии его психики, — он отказывался рассказывать о событиях, предшествовавших его появлению в доме Джеки, чьи кровь и кусочки плоти на его одежде, но она знала, что его мать должна была быть в тот день дома, и скорее всего там же были его отец и младшая сестра; поскольку Уэйн отмалчивался, когда Джеки о них расспрашивала, она пришла к выводу, что, возможно, Свора разорвала их на части прямо у него на глазах, что вызывало вопрос: как, собственно, он-то спасся? (не говоря уже о том, с какой стороны Свора пробралась в его дом); наверняка ему просто повезло, может, монстры зашли с заднего входа, что позволило ему воспользоваться парадной дверью, а может, он скатился с лестницы, ведущей в подвал, и оттуда проник в гараж, к машине; может быть, родители нарочно отвлекли внимание Своры,

Он здорово пострадал: весь исцарапался, сломал лапу и чуть не удавился. Пытаясь освободиться, он почти отгрыз собственную лапу. К тому времени, когда мы его обнаружили, пес превратился в кровавое месиво из клочьев шерсти и зияющих открытых ран.
Лиза окинула взглядом животное.
— Господи, Джак, почему ты за ним не присмотрел?
— Я уходил плавать. Нельзя же постоянно следить за этим псом.
— На его восстановление теперь потребуется целая вечность, — сердито бросила Лиза.
— Надо разогреть поисковик, — предложил я. — Дома будет легче его лечить.

— Не на что здесь смотреть, люди, — заявил громко первый. — С этим покончено. Все могут расходиться по домам.
Но толпа уже не интересовалась ими. Лучи фонариков обратились на Каприс.
— Это же маленькая девочка! — сказал кто-то, и люди придвинулись ближе.
Каприс направила свой фонарь в лицо горожанину, потом другому, третьему. И вдруг отчаянно бросилась к Тревину, спрятала лицо у него на груди.
— Что будем делать? — прошептала она.
— Тихо. Подыгрывай.
Тревин погладил ее по затылку и встал. Острая боль в ляжке — он что-то растянул.

Чистильщика поблизости уже не было, но результаты его действий были налицо: фибергласовое оконное стекло мастерской не предназначалось для отражения огнестрельной атаки; оно разлетелось на тысячи мелких осколков, и они хрустели у меня под ногами, когда я неверными шагами шла к Арти. Он лежал на полу между регулировочным стендом и сборочным станком, среди обломков никелированных трубок и запчастей. Разрывная пуля попала ему прямо в грудь, а ноги и руки были изранены осколками стекла.
Кто-то вошел, я повернулась и увидела Луиса.
— Скорей за врачом! — заорала я. — Вызови «скорую»!
Но глаза Арти уже тускнели.

Его нож еще раз сверкнул в глазах Парнелла желтоватым отблеском. Старик уже не мог молчать.
— И вообще все, что вы делаете… уничтожаете скульптуры, книги и картины… — Вопреки испугу, Парнелл начал возбуждаться. — Это ведь единственное, что осталось нам в наследие от нашей культуры, от цивилизации и величия прошлого. Неужели вы не понимаете? Вы просто варвары…
Ему пришлось замолчать, когда вандал замахнулся ножом. Лицо выродка потеряло следы веселья.
— Ты прикольный со своим музоном и беспонтовыми терками, но в твоих словах — куча дерьма. Знаешь, что твоя гребаная культура дала моему поколению? Она дала нам грязь, бои без правил и пожирание друг друга. Ты сейчас такой милый и приятный дед. Но ты был уже в годах, когда начались убийства и голод. А я и мое племя… мы были тогда малыми детьми. Знаешь, что нам досталось? Нам приходилось прятаться и убегать, чтобы не стать пищей для вас. Мы ели грязь и дерьмо, пытаясь выжить, мужик! Вот как обернулась для нас твоя чертова культура! И не пори мне тут чушь о величии человека, потому что никогда он не был великим!

Обсидиан коснулся ее, когда она надевала кобуру, и сложной цепочкой жестов спросил, заряжено ли оружие.
Она угрюмо кивнула. Он погладил ее по руке.
Она снова спросила его, хочет ли он поехать домой вместе с ней, на этот раз с помощью других жестов. Он вроде бы колебался. Может, его можно уговорить.
Он вышел и пересел на переднее сиденье, никак не ответив. Она тоже пересела вперед, глядя на него. Он одернул форму и поглядел на нее. Она подумала, что он спрашивает ее о чем-то, но не понимала, о чем.
Он снял с себя значок, постучал по нему пальцем, затем постучал себя по груди. Ну конечно.

Если не считать чокнутых ученых и коррумпированных бюрократов, все персонажи из историй о конце света обычно принадлежат к одному из трех типов.

Первый тип — это суровый индивидуалист. Вам он знаком: уверенный в себе, лишенный предрассудков одиночка, который знает, как применять огнестрельное оружие и как принимать роды. В конце истории такие одиночки успевают далеко продвинуться по пути Возрождения Западной цивилизации, хотя обычно они достаточно умны, чтобы при этом отказаться от пороков Старого мира.

Второй тип — постапокалиптический бандит. Подобные персонажи часто сбиваются в шайки и выступают против суровых индивидуалистов. Если вам больше по вкусу кинематографические воплощения сказок о конце света, то вы легко опознаете героев второго типа по их пристрастию к облегающей одежде, панковским гребням и вычурным автомобилям. В отличие от суровых индивидуалистов, постапокалиптические бандиты обожают пороки Старого мира, хотя их вполне удовлетворяют и нынешние безграничные возможности насиловать и грабить.

Третий тип персонажей — столь же прекрасно знакомый, хотя и менее распространенный, нежели первые два, — пресыщенный циник. Как и Уайндэм, такие типы слишком много пьют, но, в отличие от Уайндэма, они сильно страдают от внутренней опустошенности. Уайндэм, ра

зумеется, тоже страдает, но от чего бы он ни страдал, можно с уверенностью сказать, что это не внутренняя опустошенность.