Как верил Бисэй

Помните надоедливую плаксивую песенку, что из каждого утюга звучала?

А ты опять сегодня не пришла, А я так ждал, надеялся и верил, Что зазвонят опять колокола-а И ты войдешь в распахнутые двери.

Конечно, хочется протянуть параллель между ней и глубоким философско-поэтическим рассказом Акутагава Рюноскэ, но нет, не получится. ТУТ ВСЁ ГОРАЗДО ГЛУБЖЕ. Итак, начинаем погружение.

Бисэй стоял под мостом и ждал ее.

Наверху, над ним, за высокими каменными перилами, наполовину обвитыми плющом, по временам мелькали полы белых одежд проходивших по мосту прохожих, освещенные ярким заходящим солнцем и чуть-чуть колыхающиеся на ветру… А она все не шла.

А далее, конечно, образ текущей воды, как символа текущей вечной жизни.

Бисэй с легким нетерпением подошел к самой воде и стал смотреть на спокойную реку, по которой не двигалась ни одна лодка... Вдоль реки сплошной стеной рос зеленый тростник, а над тростником кое-где круглились густые купы ив. И хотя река была широкая, поверхность воды, стиснутая тростниками, казалась узкой. Лента чистой воды, золотя отражение единственного перламутрового облачка, тихо вилась среди тростников… А она все не шла.

Вот здесь, пожалуй, и кончается связь с нашей песенкой и начинается иное. Начинается поэтическо-философское обобщение всего сущего, всего, чем движет любовь на свете. ПРИЛИВ ВОДЫ КАК ПРИЛИВ ЛЕТ ДЕСЯТИЛЕТИЙ И ВЕКОВ ПОГЛОЩАЕТ НЕ ТОЛЬКО САМОГО ЧЕЛОВЕКА, НО И ПАМЯТЬ О НЁМ, ОСТАВЛЯЯ ЛИШЬ ГЛАВНОЕ. А главное что?

Вода, уже лизнув его ноги, сверкая блеском холодней, чем блеск стали, медленно разливалась под мостом. Несомненно, не прошло и часа, как безжалостный прилив зальет ему и колени, и живот, и грудь. Нет, вода уже выше и выше, и вот уже его колени скрылись под волнами реки… А она все не шла. Бисэй с последней искрой надежды снова и снова устремлял взор к небу, на мост.

Нет, не придёт она и жизнь закончена, поглощена приливом волн (лет).

Над водой, заливавшей его по грудь, давно уже сгустилась вечерняя синева, и сквозь призрачный туман доносился печальный шелест листвы ив и густого тростника. И вдруг, задев Бисэя за нос, сверкнула белым брюшком выскочившая из воды рыбка и промелькнула над его головой. Высоко в небе зажглись пока еще редкие звезды. И даже силуэт обвитых плющом перил растаял в быстро надвигавшейся темноте… А она все не шла.

...рыбка и промелькнула над его головой. Поглотило Бисэя время - вода и плывёт он уже в ином измерении, в котором и все мы когда-либо уплывём.

В полночь, когда лунный свет заливал тростник и ивы вдоль реки, вода и ветерок, тихонько перешептываясь, бережно понесли тело Бисэя из-под моста в море. Но дух Бисэя устремился к сердцу неба, к печальному лунному свету, может быть потому, что он был влюблен. Тайно покинув тело, он плавно поднялся в бледно светлеющее небо, совсем так же, как бесшумно поднимается от реки запах тины, свежесть воды…

Через много лет, через много поколений возродится дух любящего Бисэя, не может быть иначе! Но в ком? Чья душа продолжит его ожидание? Его вечное ожидание... Да, это душа того, кто писал эти строки в 1919 году, того, кто, так и не познав вечную и безраздельную любовь, добровольно уйдёт из жизни в 1927 году. Это душа писателя, тонкая, ранимая душа.

А потом, через много тысяч лет, этому духу, претерпевшему бесчисленные превращения, вновь была доверена человеческая жизнь. Это и есть дух, который живет во мне, вот в таком, какой я есть. Поэтому, пусть я родился в наше время, все же я не способен ни к чему путному: и днем и ночью я живу в мечтах и только жду, что придет что-то удивительное. Совсем так, как Бисэй в сумерках под мостом ждал возлюбленную, которая никогда не придет.

И послесловием тут могут стать слова прекрасной песни, но уже иной. Той, что прозвучала в фильме "Тегеран - 43" в исполнении Шарля Азнавура с посвящением хрупкой и прекрасной Наталье Белохвостиковой.

Вечная любовь — верны мы были ей Но время — зло для памяти моей Чем больше дней, Глубже рана в ней Все слова любви в измученных сердцах Слились в одно преданье без конца, Как поцелуй, И всё тянется давно...