Цитаты из книги А. Грин. Избранное

Независимая и одинокая, она проходила жизнь в душевном молчании ,без привязанности и любви, понимая лишь инстинктом ,но не опытом,что даёт это,ещё не испытанное ею чувство.

• Том, как ты женился?- Я поймал ее за юбку, когда она хотела выскочить от меня в окно, - сказал Томи гордо закрутил ус.

Счастье сидело в ней пушистым котенком.

"Том, как ты женился?" - "Я поймал ее за юбку, когда она хотела выскочить от меня в окно", - сказал Том и гордо закрутил ус.

- Ты врёшь, - неожиданно сказал угольщик. - Ты врёшь так гнусно и ненатурально, что я протрезвел.

Она стремительно подошла к сыну; короткий грудной смех, сдержанное восклицание и слёзы в глазах - вот всё. Но в эту минуту она жила сильнее и лучше, чем за всю жизнь.

- Очень ли тебе больно? - спросил он.

• Попробуй, так узнаешь, - ответила Бетси, накрывая руку передником.

- Может быть, он уже пришёл... тот корабль?

• Не так скоро, - возразил Эгль, - сначала, как я сказал, ты вырастешь. Потом... Что говорить? - это будет, и кончено. Что бы ты тогда сделала?
• Я? - Она посмотрела в корзину, но, видимо, не нашла там ничего достойного служить веским вознаграждением. - Я бы его любила, - поспешно сказала она, и не совсем твёрдо добавила: - Если он не дерётся.
• Нет, не будет драться, - сказал волшебник...

-Добрый вечер! - услышали мы с моря. -Добрый вечер, друзья! Не скучно ли вам на тёмной дороге?
Я тороплюсь, я бегу...

Он молча сносил насмешки, издевательства и неизбежную брань до тех пор, пока не стал в новой сфере «своим», но с этого времени неизменно отвечал боксом на всякое оскорбление.

Я ничего не решал, но знал, что сделаю, и мне это казалось совершенно естественным. Я был уверен в неопределенном и точен среди неизвестности.

Тишина, только тишина и безлюдье - вот что нужно было ему для того, чтобы все самые слабые и спутанные голоса внутреннего мира зазвучали понятно.

Да, гнев твоего отца выглядит неважно. Чудовище, каких мало. У него четыре руки и  четыре ноги. Здорово бегает! Глаза косые. Неприятная личность. Жуткое существо.

«Я знаю и видал все, поэтому ничему не удивляюсь», – особенно подчеркивал свою фразу, когда поднимался разговор о Двойной Звезде; но на больном, желчном лице клоуна отражался тусклый испуг, что его бедную жизнь может поразить нечто, о чем он задумывается с волнением, утратив нищенский покой, добытый тяжким трудом гримас и ушибов.

Хуже всего то, что вы еще не любили. – Как?! – Эта страна вашей души не тронута. В противном случае воспоминание чувства, может быть, сдвинуло бы ваше сердце с мертвой точки.

Я хочу, чтобы внутреннее волнующее блаженство было осмыслено властью, не знающей ни предела, ни колебаний.

Чего ждал взволнованный зритель? Никто не мог ответить себе на это, но каждый был как бы схвачен невидимыми руками, не зная, отпустят или сбросят они его, бледнеющего в непонятной тоске. Так чувствовали, как признавались впоследствии, даже мань-яки сильных ощущений, люди испытанного хладнокровия.

Арена ожила: гимнасты сменяли коней, кони – клоунов, клоуны – акробатов; жонглеры и фокусники следовали за укротителем львов. Два слона, обвязанные салфетками, чинно поужинали, сидя за накрытым столом, и, княжеским движением хобота бросив «на чай», катались на деревянных шарах.