Дети без родителей

Однако же вот какая странность давно уже замечена мною - да разве одним мною? Чем благополучнее жизнь человека, семьи или некоего сообщества - группы семей, а там, глядишь, какой-нибудь лаборатории, института, целого селения,... чем сытнее, чем слаще жизнь, тем неохотнее желают люди знать о бедах, существующих неподалеку, тем неохотнее открывают они глаза при виде их, тем радостнее затыкают уши, слыша предложение - соучаствовать.

Сытость склонна к душевной близорукости и нравственной глухоте; она сама выбирает эти изъяны, словно зонтом прикрывается ими от напастей, свято веруя, что этаким манером спасется сама: какое дело ей до других, скорей бы самой достичь желанного идеала. ... Даже по природе своей сытость - конечна и у нее есть предел: достиг человек всех вещных благ - а что дальше? И вот он озирается окрест: богатый, но недовольный, потому что пустой. И потому что забыл однажды простую, отвергнутую когда-то истину: лишь отдавая, становишься богаче. И вовсе не об имуществе здесь речь.

Есть благополучие, рассекающее многие годы ровной прямой, и это ровное существование способно привести к успехам, признанию, моральному и материальному благополучию. Однако эта печальная неравномерность не возносит личность в выси духовности. Неординарная жизнь состоит из поступков возвышенных, а не обычных. Бывает так, что человек успевает совершить ряд возвышенных поступков, мужду ними возвращаясь к норме повседневности. И хотя возвышенное занимает лишь дни среди долгой жизни, судьба человека - даже им самим - оценивается именно этими возвышенными днями.

Суметь подняться над нормой дано, мне кажется, не всякому, и это возвышение сулит не одни лишь радости, но и горькие печали. Однако всякий помнит час своего возвышения.