Королева Брунгильда

Было бы соблазнительно, поиграв с ономастикой, дать перевод обоих германских элементов, образующих составное имя Brune/hilde. Тогда наша героиня могла бы называться «Панцирь-Война» или, если угодно, «Панцирь Войны». Это значило бы, что мы видим в варварских именах прежде всего тотемический смысл. В свое время такая гипотеза имела большой успех, и до сих пор некоторые воспринимают меровингский мир как эпоху, где доминировали силы, возникшие в первобытной Германии. Увы, ни один из источников не убеждает нас придавать этой антропонимической магии слишком большого значения. Так что пусть простит нас читатель, если, когда королева встретится с двою-родным братом Гунтрамном (Gunt/chramn), мы не напишем: «Панцирь Войны увидела Ворона Битв».

Впрочем, проблема по-настоящему заключается не в том, что память Брунгильды очернили, а в том, что ее стерли. Противники намеренно преуменьшают ее власть: Брунгильда якобы царствовала при помощи яда и интриги, одним словом, средств столь же женских, сколь и предосудительных. С помощью подобных низких методов можно манипулировать двором, но не сохранить королевство. Что касается ее сторонников, они смягчали образ, изображая Брунгильду только супругой, матерью или бабушкой королей. В самом деле, долгое время считали, что салический закон отказывал женщинам во всякой власти. Тогда казалось немыслимым, чтобы дама обладала публичной властью, не пре-дав своей сексуальной идентичности или не преступив норм своего века. Так что лучше было придавать Брунгильде черты Бланки Кастильской — хорошей королевы, потому что хорошей матери.

Дипломатическая игра варварских королевств иногда оборачивалась против империи, но она никогда не могла происходить без участия империи. Басилевса можно было обмануть, победить и унизить, но он все равно оставался кем-то вроде арбитра европейской дипломатии — презираемого, потому что все знали, что он пристрастен, но все-таки арбитра. Короли Запада согласились еще несколько лет считаться беспокойными детьми старого повелителя Константинополя. В письмах они называли его «отец мой», даже объявляя ему войну: признание авторитета этого символического главы семьи не мешало им то и дело оскорблять папашу. Вскоре Брунгильда попытается найти нового арбитра, нового «отца», в лице римского папы. Но когда европейские короли на самом деле потянутся со своими конфликтами к папскому престолу, а не к императорскому трону, в области дипломатии будет перейден тот порог, за которым начнутся Средние века.