Эхо Благой Вести: христианские мотивы в творчестве Дж. Р. Р. Толкина

Монография российского историка Церкви П. Парфентьева посвящена проблеме осмысления творчества Дж. Р. Р. Толкина как христианского писателя. Анализируя широкий круг толкиновских текстов и привлекая многочисленные источники, относящиеся к христианской богословско–философской традиции, автор показывает место и значение веры в жизни и творчестве знаменитого английского писателя. Ряд рассмотренных в книге вопросов впервые подробно и обстоятельно освещаются в мировой толкиноведческой литературе. Это ...

Рейтинг LiveLib

4,2

15 оценок

5
47%
4
33%
3
20%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 17Хотят прочитать 25

Рецензии

Tintirichka3 сентября 2014 г.
«О Толкине спорят давно, христианский автор это или нет. Полезно читать его юным христианам или, наоборот, недопустимо. Что создал этот верующий католик и один из членов редакционного совета английского варианта Иерусалимской Библии, – языческий миф или христианскую эпопею, в которой незримо, но присутствует Бог и Божий взгляд на мир. Об этом и повествует прекрасная книга Павла Парфентьева.
… Можно, конечно, предположить, что влюбленный (вероятно, с детства или ранней юности) в Толкина автор, будучи христианином, хочет христианизировать Толкина. Это, однако, не так. Перед нами не апология, но исследование, и исследование довольно жесткое. Это книга, которую нельзя читать поверхностно. Именно трактат, в который необходимо вникать и в котором дается серьезный анализ текстов Толкина. Работа, автор которой прекрасно знает английскую и вообще иностранную литературу о Толкине и блестяще информирует о ней своего читателя.
… Я думаю, что автор приходит здесь к чрезвычайно важному выводу: неназванным в книге Толкина присутствует Бог. Его книга – миф, но миф христианский, что проявляется, преҗде всего, в том, что волшебная история в книгах Толкина разворачивается в поразительно «взрослой» (психологически и духовно) атмосфере».
Предисловие к книге отца Георгия Чистякова.

Книга ЗА-МЕ-ЧА-ТЕЛЬ-НА-Я и полезная для всех, кому близки творчество Толкина и христианская вера.
Я и сама не люблю (как и отец Георгий писал в предисловии), когда критики и литературоведы находят в книгах писателей то, что никогда там и не было («желтые занавески» часто означают желтые занавески без всяких скрытых смыслов), но здесь действительно все очень подробно и внимательно рассматривается на основании писем и эссе самого автора (в частности, «О волшебных историях», «Чудовища и критики»). [Теперь я загорелась и это всё прочесть!]
Хотелось бы написать много-много хорошего про эту книгу, но передать многое очень важное трудно и почти невозможно, тем более, пересказать кратко, поэтому надо читать самому. Я постараюсь хотя бы донести свое восхищение книгой и по возможности процитировать основные ее тезисы.
Павел Парфентьев - католик по вероисповеданию, но его повествование не относится только к католической религии, а именно ко всему христианству, он пишет деликатно и бережно, но в то же время видно, что очень вдохновляется книгами Толкина и очень верит и глубоко исповедует свою веру.
И показывает нам, как ее исповедовал Толкин и как это повлияло и на все его творчество.
Дальше...

«Прежде, чем непосредственно обратиться к теме этой книги, мне придется потратить еще немного времени (и внимания) читателя, упомянув о том, без чего, как я уверен, трудно будет хотя бы отчасти понять и Толкина, и христианство. Об одном таком моменте я уже написал: это убеждение, что доподлинно понять христианство можно, только будучи христианином, – только живя Христом. Никакое теоретическое рассуждение не способно заменить этого живого опыта, хотя оно и может иногда указать на ту бездну красоты, истины и смысла, которые встречает человек, переступив порог своего дома и отправившись по христианскому пути. Рассказы о приключениях никогда не заменят самих приключений, ожидающих нас за порогом.
С точки зрения христианина, христианская вера – это взгляд на саму Реальность, во всем ее подлинном многообразии, взгляд, который позволяет увидеть Истину во всей ее полноте. Более того, это не просто взгляд, но и опыт жизни в этой Реальности и встречи с Нею. Как оказывается, у этой Реальности есть вполне конкретное Лицо – лицо Христа. И встреча с Ним – самое глубокое и неисчерпаемое событие, какое только может произойти в жизни человека. Поэтому христианские взгляды есть отражение этой Реальности, это не просто искусственная система воззрений и мнений, абстрактных и тщательно выстроенных, но видение мира, принять которое побуждает встреча и общение с Подлинным. Не надо ожидать, что, выражаемые разными людьми, эти взгляды будут всегда звучать «в унисон». Христианское богословие – это в каком‑то отношении точная наука (любая наука о реальности – а тем более о Реальности! – требует точности), а в каком‑то – «поэзия» или «музыка», потому что только поэзия или музыка могут хотя бы отчасти достойно изобразить то Величие, с которым сталкивается богослов. Конечно, никогда два певца не будут из глубины души петь одно и то же. Но они воспевают одну Реальность – и, если они видят ее чистым взором, их мелодии всегда будут звучать в гармонии, образуя величественный хор. На мой взгляд, важно понимать, что для доказательства того, что Толкин – христианский писатель, недостаточно указать, что он разделял те или иные воззрения. Важно помочь увидеть, как его голос – уникальный, сильный и яркий – вливается в этот хор христианских богословов (а я не побоюсь назвать Толкина христианским богословом, хотя сам он скромно отказывался от подобного «титула»), и в нем звучит – гармонично, без диссонансов и сохраняя свою собственную, особую красоту».
Как красиво Парфентьев пишет, правда? Сравнения просто поэтические, и видно, что он все прочувствовал и действительно «пропустил» через себя.
Дальше автор рассматривает биографию Толкина, его взгляды на веру и брак, но опять же, не просто, чтобы еще раз нам рассказать о гении, но чтобы дать представление того, чем жил, дышал человек, во что верил, и что потом в его книгах отразилось.
Вот размышления самого Толкина в письме сыну – какая душа светлая, сколько всего он чувствовал!

«…А еще ты напомнил мне о внезапном озарении (или, может статься, осознании, которое сей же миг облеклось у меня в голове в форму картинки), что я пережил совсем недавно, пробыв полчаса в церкви Св. Григория перед Святым Причастием…
Я видел Свет Божий (или думал о нем); и в нем подрагивала одна крошечная пылинка (или миллионы пылинок, к одной-единственной из которых и был прикован мой смиренный разум), и мерцала белизной, потому что отдельный луч Света удерживал ее – и озарял. (Не то, чтобы Свет разбивался на множество отдельных лучей; но само по себе существование пылинки и ее местонахождение по отношению к Свету образовывало прямую линию, и эта линия тоже была Свет). И луч этот был Ангелом-Хранителем пылинки; не нечто, вставшее между Господом и его творением, но само внимание Господа – олицетворенное. Говоря «олицетворение», я не имею в виду просто-напросто фигуру речи, как это в языке людей принято, но вполне реальное (конечное) существо. А размышляя об этом с тех самых пор – ибо все это произошло мгновенно, нескладными словами этого не передашь, – и, уж конечно, не передашь великого чувства радости, что этому переживанию сопутствовало, равно как и понимания, что сияющая уравновешенная пылинка – это я (или любой другой человек, о котором я способен подумать с любовью), – я вот вдруг подумал, что (я говорю с опаской и понятия не имею, допустимо ли подобное представление; в любом случае, оно стоит особняком от видения Света и парящей пылинки) это – конечная параллель Бесконечного. Как любовь Отца и Сына (каковые беспредельны и равны) олицетворена, вот так и любовь и внимание Света к Пылинке – тоже олицетворены (то есть одновременно пребывают и с нами, и в Небесах): любовь эта конечна, но божественна; т.е., ангельской природы. Как бы то ни было, милый ты мой, я получил утешение, что отчасти облеклось в эту причудливую форму, которую (боюсь) я так и не смог внятно передать: скажу лишь, что теперь я отчетливо представляю, как ты паришь и сияешь в Свете – хотя лицо твое (как лица всех нас) от него отвращены. Однако нам дано различить этот отблеск в лицах других (а также и в людях, воспринятых через любовь».
Дальше...Дальше много о дружбе с Клайвом Льюисом, о научных трудах Толкина, и вот, наконец, одна из самых мне запомнившихся частей книги – о Фантазии, волшебных историях, и о том, что всё творчество, все фантазии и сказки испытывают на себе Искру и отблеск Божественного Света и Евангелия.

«Способность творить – и в том числе «творить» вторичным образом то, чего нет в «первичном» мире – это способность, во многом особенно ярко указывающая на подобие человека своему Создателю. Как и другие аспекты человеческой личности, эта способность затмилась грехопадением, и отсюда многочисленные злоупотребления ею, о которых говорит Толкин. Но эта способность – не болезнь. Она свойственна – и это видно из ее «богоподобных» качеств – здоровой, подлинной природе человека. Фантазия не должна создавать «ложь»: как и все дары человека, она призвана передавать истину – своим, свойственным ей, способом. Подобно всем возможностям падшего человеческого естества, она повреждена – но может быть исцелена во Христе. Как и все способности человека, творческая фантазия имеет лик, обращенный к Богу. И сам Толкин, как автор, действовал как христианин, исцеляющий и обращающий эту художественную фантазию.
…Для Толкина творчество – это подражание Творцу, акт «вторичного творения», который вполне может, если это угодно Богу, занять свое собственное место в мире первичном. Помимо этой «Фантазии» или творческого «Воображения» и «Искусства», волшебной истории свойственны собственные особые черты, которые Толкин называет в своем эссе Восстановлением, Побегом и Утешением».
[Цитата Толкина]: «Восстановление душевного равновесия (которое включает в себя возвращение и обновление желания жить) – это также и возвращение ясности взгляда. Я не хочу говорить: «видеть вещи такими, как они есть», чтобы не связываться с философами, но я мог бы осмелиться сказать: «видеть вещи такими, какими мы должны (или должны были) их видеть, – то есть как вещи, отличные от нас самих. Труднее всего сыграть фантастическую шутку именно со знакомыми людьми, труднее всего увидеть их свежим взглядом, понять, что они все такие похожие – и совсем непохожие друг на друга. Обыденность их – в сущности, плата за «присвоение»; привычные вещи – это те из вещей, которые мы подчинили себе по закону или же в мыслях.
Волшебная история – один из способов вновь увидеть вещи, таким образом обретая это Восстановление. Благодаря творческой фантазии мы видим вещи снова.
[Цитата Толкина]: «Созидающая Фантазия, напротив, в первую очередь стремится создать что-нибудь новое; она может распахнуть двери ваших сокровищниц, и тогда все богатства, запертые там, вылетят прочь, словно птицы из клетки. Все драгоценности вдруг станут цветами или превратятся в языки пламени. Вы почувствуете: то, чем владели вы (или что знали), было могущественным и опасным, свободным и диким, оковы его были недостаточно прочны; все это не было вашим ровно в той мере, в какой это все не было вами».
Фактически, речь идет о том, что фантазия, особенно свойственная волшебной истории, способна заставить нас вновь увидеть реальность бытия во всей свойственной ей тайне. Бытие есть тайна, – всякое бытие, даже самое малое и незаметное – бытие пылинки. Поддаваясь иллюзии «овладения знанием» мы, поневоле, лишаемся подлинного знания, выпуская из вида это присутствие тайны бытия.
Эта болезнь нашего видения – потеря чуда бытия – коснулась и самых важных и значимых вещей: такова, например, утрата веры. Современный человек нередко полагает, что ему знакомы евангельские истины – и потому на самом деле перестает их видеть.
Другими важными сторонами волшебной истории, согласно мысли Толкина, являются тесно связанные между собой Побег и Утешение. С точки зрения Толкина, когда мы говорим о свойственном волшебной истории Побеге, мы не говорим о бегстве «от реальности» и «от жизни». Речь скорее могла бы идти о бегстве от уродства к красоте, от зла – к добру. Фактически (даже если Толкин и не говорит об этом прямо), речь идет о побеге из того плена, в котором мы часто оказываемся в «современном» мире, нередко заключающем нас в уродливые и злые формы своей «жизни», которую он, совершенно неоправданно, называет «реальной». На самом деле, для того, чтобы преодолеть зло, человек должен совершить собственный внутренний «побег» к добру иначе он будет оставаться в мире, лишенном надежды и света. В этом смысле, таким «побегом», указывающим на реальность и дающим новые силы, является и евангельская истина (и не случайно, хотя и ошибаясь, обвиняют в «бегстве от реальности» верующих людей). Современный мир часто называет реальным то, что убого и дурно, а о подлинной реальности. Он как бы заключает человека в ложные рамки, направляя его вдаль от истинного. Из этого заключения бежать не только похвально, но и необходимо (так христианин обретает реальность добра, совершая побег: из рабства греху – в свободу сынов Божиих во Христе)».
[Цитата Толкина]: «Побег [ в другом переводе «бегство от действительности», прим. моё] – одна из важнейших функций волшебных историй, но, так как я никогда не осуждал их, я, конечно же, не могу принять жалостливого или даже презрительного тона, в котором ныне часто говорят об «эскапизме» – причем само по себе слово «побег» вне пределов литературной критики не дает для этого никаких оснований.
В том, что обычно называется «Реальной Жизнью» побег, как правило, – поступок совершенно необходимый и даже порой героический. Разве следует презирать человека, который бежит из темницы, чтобы вернуться домой? Или того, кто, не имея возможности убежать, думает и говорит о чем‑то, не связанном с тюрьмой и тюремщиками? Мир за стенами темницы не станет менее реальным лишь оттого, что узник его не в силах увидеть. Ополчившись на слово «побег», критики искажают его смысл; более того, они путают – и я думаю, что это не простая ошибка, – Побег Узника и Бегство Дезертира. Точно так же какой-нибудь партийный оратор вполне мог бы заклеймить, как предательство, бегство от ужасов гитлеровского или иного рейха или несогласие с ним. А критики поступают еще хуже – они обрушиваются с презрением не только на Дезертирство, но и на подлинный Побег, и на все, что ему порою сопутствует: Отвращение, Гнев, Осуждение и Восстание».
В сказке человек может совершить – воображаемый, но вместе с тем указывающий на Действительность – побег и от многих проблем и ограничений, которые, с точки зрения христианина, связаны с первородным грехом, со следствиями грехопадения, совершенного в глубинах эпох прародителями человеческого рода. Одно из таких ограничений – потеря возможности общения со всем сотворенным миром. Еще одно – смерть. Желание преодолеть эти «ограничения» является столь же древним, как и само грехопадение. Сказка, давая возможность воображаемого Побега от этих ограничений, приносит надежду и Утешение.
В сказке человек может совершить – воображаемый, но вместе с тем указывающий на Действительность – побег и от многих проблем и ограничений, которые, с точки зрения христианина, связаны с первородным грехом, со следствиями грехопадения, совершенного в глубинах эпох прародителями человеческого рода. Одно из таких ограничений – потеря возможности общения со всем сотворенным миром. Еще одно – смерть. Желание преодолеть эти «ограничения» является столь же древним, как и само грехопадение. Сказка, давая возможность воображаемого Побега от этих ограничений, приносит надежду и Утешение».
[Цитата Толкина]: «Гораздо важнее Утешение Счастливого Конца. Я даже дерзну утверждать: всякая волшебная история должна иметь именно счастливый конец. Я бы сказал, что Трагедия – это высшая, истинная форма Драмы; в случае волшебной истории я бы сказал, что истинная форма ее прямо противоположна Трагедии. Так как у нас нет подходящего слова, чтобы выразить такую противоположность, я буду называть ее Счастливой Развязкой, «эвкатастрофой» (от древнегреч. ей – хорошо и katastrophe – переворот, развязка). История со Счастливой Развязкой есть высшая форма волшебной истории.
Утешение волшебных историй, радость счастливого конца – или, точнее, радость Счастливой Развязки, внезапного доброго «поворота» событий (ибо в сказках не бывает правдоподобных концов) – та радость, которую превосходно творят волшебные истории – это не «побег» и не «дезертирство». В своем сказочном бытии – в бытии иного мира – это внезапная и чудесная милость, на повторение которой никогда нельзя больше рассчитывать. Волшебные истории не отрицают существования Несчастливой Развязки, горя и поражения: возможность подобных событий необходима для полноты чувства радости освобождения. Но волшебные истории отрицают (наперекор всему) всеобщее окончательное поражение, и потому они – Евангелие, благая весть, приносящая слабый отблеск запредельной Радости в этот мир, горький как скорбь».

«В одном из своих писем сыну Кристоферу Толкин касается случая, рассказанного на проповеди священником – об исцелении в Лурде больного мальчика, случившемся неожиданно, когда все уже потеряли надежду:
[Цитата Толкина]: «Но история про маленького мальчика (разумеется, факт должным образом засвидетельствованный), – когда, казалось, все кончится плохо, а затем вдруг, нежданно-негаданно, закончилось счастливо, – глубоко меня растрогала; я испытал это ни на что не похожее чувство, что всем нам доводится переживать, хотя и нечасто. Ни на какое другое ощущение оно не похоже. Для обозначения этого чувства я создал термин «эвкатастрофа»: внезапный счастливый поворот сюжета, от которого сердце пронзает радость, а на глазах выступают слезы (я доказывал, что высшее предназначение волшебных сказок как раз и состоит в том, чтобы вызывать это чувство)
... а ведь особое воздействие его объясняется тем, что чувство это – внезапный отблеск Истины; все твое существо, скованное материальными причинно- следственными связями, этой цепью смерти, внезапно испытывает глубочайшее облегчение: как если бы вывихнутая рука или нога внезапно встала на место. Все твое существо вдруг понимает – если история обладает литературной «истинностью на вторичном плане (подробнее смотри эссе): вот, оказывается, как на самом деле оно все действует в Великом Мире, для которого мы созданы. И в заключение я сказал, что Воскресение явилось величайшей «эвкатастрофой», возможной в величайшей Волшебной Сказке, и вызывает это ключевое чувство: христианскую радость, от которой слезы на глазах наворачиваются, потому что по сути своей она так сходна со страданием и приходит из тех пределов, где Радость и Страдание неразделимы и примирены, точно так же, как себялюбие и альтруизм теряются в Любви».
«Эти слова Толкина проясняют и дополняют его отношение к «волшебным историям», о котором он говорил в своем эссе. Итак, особая ценность волшебной истории состоит в том, что она являет читателю проблеск Высшей Реальности, где обретают исполнение чаяние человека, где он сам обретает исцеление, и где плачущие становятся блаженными, получая Утешение. Волшебная история (сказка), благодаря этому, становится как бы отблеском Евангелия. А Евангелие, в свою очередь, может быть названо величайшей волшебной сказкой, отличие которой от других – в том, что она является правдой в первичном мире. Но если реальная история, какой является история Христа, способна быть сказкой, то и сказка (или то, что в ней заключено) имеет надежду когда-нибудь обрести реальность большую, нежели прежде».
Это, по-моему, одна из основополагающих для Толкина идей и одна из главных мыслей книги Парфентьева. Меня эта мысль очень тронула и поразила – это то, с чем я тоже очень согласна, что ищу в литературе, когда ненавязчиво, но глубоко волшебная история, сказка, фантастическое произведение носит в себе Свет Истины.
Всю книгу, наверное, процитировала бы здесь, но терпение у читателей рецензии (если такие будут), скорее всего уже приходит к концу, поэтому еще и еще раз порекомендую эту книгу. А ведь дальше автор рассматривает малые и крупные произведения Толкина, уже не в общем, а более конкретно, детально, о хоббитах, их чертах характера, библейских аллюзиях во «Властелине Колец» и многом другом.
Поверьте, это не просто книга, подогнанная под убеждения о том, что Толкин был христианином, а значит «зашифровал» там библейские цитаты и аллюзии – всё сложнее и глубже, обстоятельнее и в то же время интереснее. И не бойтесь, что будет трудно понять и воспринять текст – я вообще не читаю литературоведческие произведения, но здесь, хоть и понятия и материи серьезные и не из простых, объясняются они подробно и понятно. И ты вникаешь в текст и проникаешься им.
А еще пожелайте мне удачи – собираюсь взяться за «Сильмариллион» и эссе Толкина и потом, наверное, в третий раз перечитать «Властелина Колец». -)
Читать далее
7
887
IlyaVorobyev28 апреля 2020 г.
Католик о католике
Книга Павла Парфентьева - это достаточно серьезное, вдумчивое чтение для всех поклонников Толкина, которые хотят получить более глубокое и полное представление о его книгах, узнать не только, О ЧЕМ он писал, но и ДЛЯ ЧЕГО. Не для кого не секрет, что Толкин был глубоко верующим католиком, а все его произведения пронизаны христианскими мотивами и являются глубоко христианскими по духу. Именно христианским мотивам творчества Толкина, как это и указано в названии, посвящено исследование Павла Парфентьева, который и сам принадлежит к католической церкви.
Надо сказать, что конфессия автора - это скорее плюс, а не минус книги. О Толкине и его вселенной написано огромное количество книг, и многие авторы неоднократно указывали на то, что философия Толкина была по сути своей католической. Но именно автор-католик может увидеть то, что чаще всего ускользает из поля зрения не столь религиозных исследователей. В частности, автор довольно любопытно полемизирует с видными исследователями творчества Толкина, в том числе и с профессором Шиппи, выявляя их недостаточно точное понимание религиозных догматов, которыми руководствовался Толкин. Парфентьев увлеченно исследует проявление "больших" и "малых" добродетелей, природу власти в толкиновской модели мироздания и многое другое.
Один из важных тезисов, который доказывает Парфентьев в своей работе: вселенная Толкина отнюдь не является языческой, как утверждают некоторые поверхностные исследователи - основываясь лишь на том, что над Ардой стоят "боги"-Валар, а среди народов Средиземья нет знаний об едином боге и не проводятся обряды в его честь (все эти внешние атрибуты потом перекочевали в многочисленные романы жанра "фэнтези"). Но это лишь видимость. Напротив, персонажи Толкина - своего рода "праведные" язычники, "христиане без Христа", которые на протяжении всего повествования осознанно и последовательно следуют если не букве, то духу Нового Завета.
Рекомендую книгу всем, далеким от богословия в частности и христианства в целом, если только их не отпугнёт обилие "матчасти".
Читать далее
3
569
galantic29 декабря 2025 г.
Католический катехизис вместо рассказа о Толкине
Про книгу узнал из цикла лекций "Толкин и Льюис: Братские миры", радио Град Петров. Светлана Шешунова в своих беседах часто цитирует эту книгу, называя ее «сильно недооцененной и всеми забытой». Там 37 бесед, они доступны бесплатно на сайте Предание Ру.

Книга интересная, но у неё есть большой недостаток. Автор сделал из книги сплошной католический катехизис (учение о вере) и цитатник Фомы Аквинского, чтобы просветить необразованного русского читателя. Хотя надо отдать должное автору, он иногда пытается добавлять к мнению западных отцов и мнение восточных отцов и делать параллели на православие. Но взгляды на добродетели и грехи в книге чисто католические.

Это не удивительно. Католик рассказывает о католиках и католической вере, цитаты Папы Римского и т.д. Я согласен с автором, что не зная о католической вере Толкина, нельзя понять его ход мыслей. Вот только иногда казалось, что 70% текста — учение о вере, и 30% о Толкине.

Тем не менее, автор очень хорошо показывает истинную религиозность Толкина, его ход мыслей, для которого вера была в центре всего. Его отношение к церковным Таинствам. Я хоть и читал биографию Карпентера и разные статьи, но только после книги Павла Парфентьева новыми глазами посмотрел на религиозность автора Властелина Колец и приоритеты его жизни.

В книге часто цитируются и объясняются письма Толкина, а также эссе "О волшебных сказках". Ещё автор на страницах книги спорит с профессором Шиппи и его книгой "Дорога в Средиземье", дополняет его, отвечает на вопросы, которыми тот задаётся у себя в книге. Сразу захотелось все эти три книги прочитать.

В самом начале автор сообщает, что существует много религиозных исследований творчества Толкина, авторы которых пытаются видеть в его творчестве то, чего на самом деле нет (аллегорическое прочтение и др.). Павел Парфентьев обещал же критически здравое исследование, это меня и подкупило. Не знаю насколько у него получилось, не с чем сравнить. Несколько раз упоминаются ошибки других религиозных исследователей Толкина. Нашёл одно из них, книгу профессора Брэдли Бирзера "Освященный миф Дж.Р.Р.Толкина: Понимание Средиземья" (2003). Оглавление этой книги удивительно похоже на книгу Павла Парфентьева. Возможно она подвигла Павла написать свою, взяв у Брэдли Бирзера только "здравые зерна".

Вывод. Книга не для всех. Если вы прочитали Властелин Колец в переводе Каменкович и Каррика и все-все их комментарии, а теперь желаете углубиться в религиозный смысл книги — вы узнаете здесь много нового (можно читать выборочно, а иногда и нужно). К сожалению, многие читатели Властелина Колец активно возражают против религиозного смысла книги. Особенно читатели перевода Кистяковского и Муравьева. Им бы тоже не помешало хотя бы просмотреть эту книгу.

Читать далее
2
14

Все рецензии

Цитаты

Tokka25 мая 2016 г.
Однако, перед «падшим» стоит выбор — остаться пребывать в своем «падении» или восстать через покаяние, вернуться на правый путь и пытаться исправить плоды своих деяний, как можешь. Боромир делает свой выбор. Он возвращается к отряду Кольца, теперь уже неполному, и гибнет, пытаясь защитить Пиппина и Мерри. Перед кончиной он еще раз признает свое падение — и «исповедует» его. Свою смерть он недвусмысленно принимает как следствие своей вины и часть ее искупления, принимает в смирении — как поступил бы кающийся христианин. Это завершает путь его покаяния и он обретает духовное исцеление и мир.
Читать далее
2
502
Tokka25 мая 2016 г.
Пожалуй, именно образы, связанные с искушением, падением и покаянием, особенно ясно опровергают поверхностные суждения тех критиков Толкина, что пытались обвинить его в создании «черно–белой реальности», мира, где все раз и навсегда разделены на «добрых и злых». Полем битвы добра и зла в толкиновском повествовании (особенно во «Властелине Колец») оказывается не только внешний мир, но и сердца героев.
1
387
Tokka19 мая 2016 г.
Однако действительное христианство, вера Церкви, напротив всегда настаивали на том, что все сущее, включая материю, в том числе и тело человека — это благое творение благого Бога.
1
89