Der Judas des Leonardo

Есть лишь одно благо, поистине бесценное, ни с чем не сравнимое, и это - время. Кто может распоряжаться им по своему усмотрению, тот счастлив и богат.

Берегитесь! ...Из-за двух лучистых глаз Самсон ослеп. Из-за двух белых грудей царь Давид не убоялся Господа. А из-за двух стройных ножек Иоанн Креститель лишился головы.

– Это он... Ты видела?
– Да, – ответила Никкола, – видела.
– И ты... до сих нор любишь его? – с трудом выдавил резчик.
– Как ты можешь задавать такие глупые вопросы? – Никкола обняла его за плечи. – Поверь, я бы никогда не полюбила его, если бы знала, что у него лицо Иуды.

Если же ты, Леонардо, ищешь Иуду, я знаю точь в точь такого, какой тебе надобен. Не ищи более! Я нашел тебе Иуду. Правда, он положил в кошелек не тридцать сребреников, а семнадцать дукатов.

– Моим друзьям ведомо, что за много лет мне удалось собрать коллекцию редких и важных книг, а также приобрести несколько превосходных полотен кисти лучших мастеров. Но обладание этими сокровищами не сделало меня счастливым, я могу лишь с удовлетворением сказать, что жизнь моя прожита не совсем уж напрасно. И с этим надобно примириться. Ибо счастья в этом мире человеку мыслящему, пожалуй, испытать не дано.

Есть лишь одно благо, поистине бесценное, ни с чем не сравнимое, и это - время. Кто может распоряжаться им по своему усмотрению, тот счастлив и богат.

Иоахим Бехайм шагал за нею следом, а любовь в нем умирала, коварно сраженная его волей, преданная гордыней; она мешала его плану и была не вправе жить.

– Берегитесь! – Манчино в задумчивости глядел на улицу. – Из-за двух лучистых глаз Самсон ослеп. Из-за двух белых грудей царь Давид не убоялся Господа. А из-за двух стройных ножек Иоанн Креститель лишился головы.

Только вы, сударь, заметьте себе: меня не проведешь, я все насквозь вижу. От моего глаза ничто не укроется. Уж я не оплошаю. Поставили б меня стеречь гроб Господень, Он бы не воскрес, будьте уверены.

– Ты знаешь тайну и грех Иуды? Знаешь, почему он предал Христа? – спросил мессир Леонардо.
– Он предал Христа, поняв, что любит Его, – ответил юноша. – Предугадывал, что полюбит Его сильно, сверх всякой меры, и гордыня его это не допустила.
– Да. Гордыня заставила Иуду предать собственную любовь, в том и состоит его грех, – сказал мессир Леонардо.

Всегда и везде люди великие снискивали зависть и злобу ничтожных! Вот таким я и хочу написать Спасителя на этой "Тайной вечере" – вдохновленным готовностью искупить своей жертвенной смертью все грехи мира, в том числе зависть и злобу. Но грех Иуды он не простил.
– Потому что Иуда ведал добро и все-таки следовал злу? – бросил Мавр.
– Нет, – сказал мессир Леонардо. – Кто же на свете способен выстоять и служить своему делу, не совершая порой предательства и не делая зла!

Подумайте только, судари мои! Хитроумный инструмент, заключенный высочайшим разумом в столь малом пространстве, дабы человек мог воспринимать многообразные звуки и шумы мироздания и все их, какой бы природы они ни были, воспроизводить с одинаковой верностью, – этот тонкий инструмент безжалостно сломали, да еще ради меня. Поймите, я не хотел ни продолжать работу над картиной, ни оставаться в городе, где мне выпала этакая "милость".

- Это он... Ты видела?

• Да, - ответила Никкола, - видела.
• И ты... до сих пор любишь его? - с трудом выдавил резчик.
• Как ты можешь задавать такие глупые вопросы? - Никкола обняла его за плечи. - Поверь, я бы никогда не полюбила его, если бы знала, что у него лицо Иуды.

Иоахим Бехайм шагал за нею следом, а любовь в нем умирала, коварно сраженная его волей, преданная гордыней; она мешала его плану и была не вправе жить.

...живопись превыше врачебного искусства, ибо способна пробудить давно усопших, а тех, кто еще жив, - отнять у смерти.

"- Турок, - объяснил ему Бехайм, - у себя дома и в своих землях вовсе не так страшен, как его малюют, ведь и черт у себя в аду тоже, верно, вполне хороший хозяин."

"- Слыхал? Всем подряд торгует, - шепнул резчик органному мастеру. Будь его воля, он бы и кровью Христовой торговал."

"- Моим друзьям ведомо, что за много лет мне удалось собрать коллекцию редких и важных книг, а также приобрести несколько превосходных полотен кисти лучших мастеров. Но обладание этими сокровищами не сделало меня счастливым, я могу лишь с удовлетворением сказать, что жизнь моя прожита не совсем уж напрасно. И с этим надобно примириться. Ибо счастья в этом мире человеку мыслящему, пожалуй, испытать не дано."