…Странная книга: ее нельзя прочесть; сколько ни читай, все кажется, не дочитал, или что-то забыл, чего-то не понял; а перечитаешь, – опять то же; и так без конца. Как ночное небо: чем больше смотришь, тем больше звезд.

"Смрад какой!" — сказали ученики, проходя мимо собачьей падали. "Зубы как белы!" — сказал Иисус.

Это только мусульманская легенда — не Аграф; но кто ее сложил, тот знал о Христе что-то, что-то в Нем любил, чего мы уже не знаем, не любим; точно глазами в глаза Его заглянул и увидел, как Он смотрит на все и чего ищет во всем: уж если в падали это нашел, то что же найдет в живом.
"Смрад какой!" — скажут и о нашей падали, а Он что-то о нашей красоте скажет, — и мы воскреснем.

Самое глубокое, сильное в мире, – самое тихое.
"Я победил мир" (Ио. 16, 33).
Чем?
Тишиной.

Сами знают, что придет. Но что из того? Сколько веков – вечностей ждать! А сейчас – одни: здесь, на земле, живого лица Его уже никогда не увидят, голоса живого не услышат никогда. И пусто, страшно в мире, как будто умер, воскрес, и снова умер.

Чашу всех страданий человеческих выпьет на Голгофе сразу, а здесь, в исцелениях, пьет ее медленно, капля по капле.

Главное в лице Его – то, что оно такое тихое, – самое тихое, самое сильное в мире.

Что от Него нужно людям? Проповеди, знамений, чудес? Да, этого, но и чего-то еще: кажется, – просто быть с Ним, слышать голос Его, видеть лицо Его, и удивляться, ужасаться, радоваться, что Он есть.

Внешнее, видимое лицо – в чертах; внутреннее, слышимое – в словах. Мы узнаем по внешнему – внутреннее, но и обратно. В  каждом слове Иисуса – Его лицо. Слышать Его значит видеть.

Что Он делал, мы узнаем от Марка, что говорил, -- от Матфея; что чувствовал, -- от Луки; а чего хотел, -- от Иоанна.

Все ученики бежали – «отреклись» от Него; верными Ему остались ученицы. Слабые жены сильнее мужей: вера Камня-Петра песком рассыпалась, а вера Марии – камень. Мужественность в любви оказалась бессильной; сильною – женственность. Солнце мужской любви заходит в смерти; солнце женской – взойдет в Воскресении.

Отцом оставленный, как бы «отверженный», «проклятый». Вот что значит Сошествие в ад.

Весь грех, все зло, все проклятие мира Он должен был больше, чем на Себя поднять, – принять в Себя, чтобы не извне, а изнутри одолеть, как бы соучаствуя во зле мира.

Людям никто из людей не мог бы сказать: «любите», кроме одного Человека – Иисуса, потому что Он один любил; Он – сама Любовь; не было любви до Него и без Него не будет.

"Я победил мир". Чем? Тишиной. "После бури веяние тихого ветра – и там Господь" (III Цар. 19, 12). Всех бурь земных тишина небесная – Он.

Как Он сказал, так и сделается, всех привлечет к Себе – в Агонию, на Крест.

Мир создать не мог ли Всемогущий так, чтобы Всеблагому не надо было жертвовать Сыном за мир? Нет, не мог, потому что Бог любит людей в свободе, а быть свободным значит для человека делать выбор между добром и злом, и, может быть, выбрав зло, погибнуть. Чтобы спасти погибающий мир, Богу надо было или отнять у людей свободу, разлюбить их, потому что свобода – высший дар любви, или согласиться на то, чтобы Сын Божий пожертвовал Собою за мир.

Плевел сегодня – завтра пшеница.

Могли искуситься, согрешить, Иисус? Кажется, и здесь, как во всех последних глубинах религиозного опыта, – антиномия – «противоположно-согласное»: мог и не мог.
Если бы не мог, не был бы Сыном человеческим;
если бы мог, не был бы Сыном Божиим.
Видит ли, знает ли дьявол, с кем имеет дело? Опять «противоположно-согласное»: знает и не знает. Видит все, кроме одной слепой – ослепляющей точки: Любви-Свободы . А в ней-то для обоих – Искушаемого и Искусителя – все и решается.

Сила дьявола не в том, что он говорит, а в том, что делает молча.

Если нашему сердцу земному неземная мука Его непостижима, то блаженство Его неземное – последняя над всеми человеческими бурями победа – тишина – еще непостижимее.