Тарзан. Том 1

Мы все рабы привычек, усвоенных воспитанием с детского возраста. И когда отпадают внешние обстоятельства, заставляющие преодолевать их, мы легко возвращаемся вновь к тому, с чем сроднились и связаны неразрывными узами.

Звери благороднее людей: они не снисходят до трусливых интриг.

Глупец тот, кто совершает поступок без всякого основания.

Нечистая совесть всюду находит пищу для подозрений.

Будучи человеком, он убивал иногда и для своего удовольствия, чего не делает никакое другое животное. Ведь из всех созданий в мире одному лишь человеку дано убивать бессмысленно, с наслаждением, только ради удовольствия причинить страдания и смерть.

ведь из всех созданий в мире одному лишь человеку дано убивать бессмысленно и с наслаждением, только ради удовольствия причинить страдания и смерть.

Ребёнок может водить знакомство со многими странными и простыми существами, но для взрослого человека необходимо некоторое, хотя бы внешнее равенство ума, как основа для дружбы.

... звери благороднее людей, они не снисходят до трусливых интриг.

Но для меня единственное удовольствие охоты заключается в сознании, что дичь моя настолько же опасна для меня, насколько я сам опасен для нее.

Нечистая совесть всюду находит пишу для подозрений.

Нечистая совесть всюду находит пищу для подозрений.

Важно уметь сочетать в своих поступках храбрость и осторожность.

Даже червяк, и тот, раздраженный долгим терпеливым страданием, поднимает свою голову.

Кто захочет вернуться в душные, злые города цивилизованного человека, когда огромные пространства великих джунглей обещают покой и свободу?

Конечно, выкрутимся. Не впервой! Только мертвец не может выкрутиться.

Если не знаешь, что сказать — не говори ничего!

Гнев и злоба, направленные против того, кого мы любим, ожесточают наши сердца.

Законы джунглей не одобряют неоправданной жестокости. Там убивают ради пищи или самосохранения. Всегда, как видите, — в согласии с великими законами природы. Ваш же цивилизованный человек кровожаднее любого зверя в джунглях. Он убивает ради убийства, и хуже того, пользуется благородным чувством как приманкой для завлечения доверчивой жертвы в губительную западню

— Слава богу, профессор, — горячо шепнул его секретарь, — вы, значит, живы?
— Тише, мистер Филандер, тише, — предостерег его профессор, — я еще доподлинно этого не знаю.