Чем была работа? Чем была личная жизнь?

Хант представлял скорбящих родителей в превращенных в музеи спальнях, окруженных розовыми животными, нарядами, нарядами, фотографиями в рамочках, заботливо протираемых от пыли.

За семнадцать лет службы он не раз убеждался, что когда к пирогу тянется слишком много рук, ничего, кроме споров и раздоров, из этого не получается.

– Твоя мама что та бабочка. Яркая, легкая, хрупкая. И твоему отцу это нравилось. Он с ней и мягок был, и терпелив. Делал все, что нужно, чтобы бабочка села на ладонь.
– А Холлоуэй?
Стив потушил сигарету, сплюнул в окно.
– Холлоуэй хотел одного: посадить ее в клетку.

– Почему он так заботится о моей матери?
– Мистер Холлоуэй?
– Обращается с ней как с дерьмом.
– Она самая красивая женщина в этой части штата, если ты еще не заметил.

– Ты молишься?
– Да.
– С каких это пор?
Она потерла ладони о джинсы.
– Думаю, я уже позабыла, как это хорошо.

После девяти арестов и тринадцати лет заключения забота о собственных потребностях стала его религией.

Отвращение стало новым органом в животе, и чем больше он думал об этом, тем сильнее раздражался этот орган.

Люди здесь жили суровые. И улица была им под стать – жестокая улица.

Ливай пытался сделать так, чтобы ни о чем не думать, хотел промыть голову от мыслей, залить воду в одно ухо и вылить, грязную, через другое. Он хотел быть пустым, освободить место для Бога, когда Он заговорит.

Дэвид Уилсон был профессором, и это ощущалось в темном дереве, голом кирпиче, запахе то ли свежего табака, то ли старой «травки».

В теплые деньки муж сидел на веранде, покуривая самокрутки и наблюдая за женой, трудившейся в саду в выгоревшем платье, скрывавшем столько набухших синих вен, сколько просто не могло иметь обычное человеческое тело.

– Что? – спросил Хант.
– Ты – коп. У нас всё – трагедия.
– Может быть.
– Да, верно, – недоверчиво повторила Лора. – Может быть.

– Ты сам подставляешь свою задницу под хороший пинок и просишь, чтобы я подставила свою – точеную…

Там спала Кэтрин, и он представлял ее под одеялом, свернувшуюся спиной к ночи.

– Я должен знать, что ты занимаешься делом. Ты делом занимаешься?
– Дурацкий вопрос.

Люди – не праведники. Копу это прекрасно известно.

Сон стал его персональным адом, дело – религиозным ритуалом, и вместе они пожирали детектива заживо.

Сколько он видел их, мальчишек…
Сколько их было, беглецов…

Тьма пожирает изнутри, как рак...