Мы карелы

Как говорится, не оставляй на завтра то,  что можешь  выпить сегодня

Она крестилась, как крестятся русские, но ни одной православной молитвы она не знала, молилась по-карельски. Должен же всевышний и по-карельски понимать.

— Была ли на свете хоть одна армия, которая вела войну и не называла бы себя освободительницей?

По мнению Онтиппы, в старые добрые времена все было по-другому. И солнце летом лучше грело, и морозы зимой были не то что нынче

у молодых деревьев впереди будут свои бури

Она бы с радостью пошла на свадьбу, если бы там все было как положено. Если бы там невесту выкупали, косу бы расплетали, если бы плакали по невесте вопленицы. Разве без всего этого свадьба — свадьба?

Жители двух сел наградили друг друга такими прозвищами, что, прежде чем женщина могла какое-либо из них выговорить, она должна была попросить прощения у господа.

Да, в этой армии были свои и чужие. Это размежевание чувствовалось с самого начала событий, а теперь особенно стало явным. Одних ожидало возвращение домой, на родину, другим предстояло покинуть родные места и бежать на чужбину. Были и другие причины, подогревавшие эту взаимную неприязнь. Финны хотели, чтобы воевали карелы, а сами стремились занять командные посты. Карелы роптали: «Заварили кашу, а нам ее расхлебывать!»

для войны слишком нелепо, для маскарада слишком ужасно...

— Видишь ли, Гриша, — медленно ответил Михаил Петрович, — это пока еще война. Когда она кончится, начнут писать воспоминания о ней. На бумаге будут воевать. Вспоминать о войне куда легче, чем воевать...

Чужая земля как черника, а своя как земляника.

Есть у карел, у жителей лесов, неписаный закон: если кто-то просит перевоза, надо помочь путнику. Правда, в последнее время путники всякие стали появляться — и хорошие были, и плохие, — но если лодку требуют, надо перевезти.

облака тоже могут рассказать многое

темнота тоже двигается, живёт

— Было бы лучше, если бы мы могли жить в мире.

— Во имя этого мы и воюем, — подчеркнул Малм. — Мы освобождаем Карелию для карел.

— Была ли на свете хоть одна армия, которая вела войну и не называла бы себя освободительницей? — ответил Васселей.

— А мой тятька выше твоего, — похвасталась она Пекке.

— А я еще вырасту! — засмеялся Васселей.

— Не вырастешь. Большие не растут. Они только умирают, — сказала девочка.

Казалось, озеро вот-вот разрыдается и лишь с трудом сдерживает слезы. Над ним нависли тяжелые, набрякшие тучи, готовые пролиться дождем. По воде пробегала тревожная рябь: еще немного — и озерная гладь закипит, запенится. Но дождь так и не начинался, и поверхность озера оставалась по-прежнему спокойной. Только медленная зыбь, словно память о прошедших бурях или предвестие новых ненастий, колыхалась, покачивая лодку.

Когда огонь в камельке догорает, залезают все на печку. Угли в камельке долго светятся, и при их медленно затухающем отсвете бабушка рассказывает о том, как Тухкимус совершал путешествия в удивительные страны за тридевять земель, где все было не так, как в Карелии. А в трубе воет метель, таинственным голосом своим вторя бабушке, которая говорит, что мир велик и много в нем странного, но все равно не надо бояться, надо быть смелым и делать людям добро.