Франкенштейн

На небе появились облака, но воздух был чист, хотя и прохладен от поднявшегося северо-восточного ветра. Он освежил меня и наполнил такими приятными чувствами, что я решил остаться некоторое время в море.

Я словно совершил тяжкое преступление, думы о котором преследовали меня. Я не был преступником, но навлек на свою голову страшное проклятье, точно действительно совершил преступление.

Однако он находил, что в жизни путешественника наряду с удовольствиями существует много невзгод.

Я наслаждался этой картиной, и все же радость моя омрачалась воспоминанием о прошлом и мыслями о будущем. Я был создан для мирного счастья.

Где же он теперь? Неужели этот прекрасный, благородный человек исчез без следа? Неужели этот высокий ум, это богатство мыслей, это причудливое и неистощимое воображение, творившее целые миры, которые зависели от жизни своего создателя, — неужели все это погибло? Неужели он теперь живет лишь в моей памяти? Нет, это не так! Твое тело, столь совершенное и сиявшее красотой, стало прахом; но дух твой еще является утешать твоего несчастного друга.

Я затаил злобу, потому что несчастен.

Так прошла осень. С удивлением и грустью я увидел, как опали листья и все вновь стало голо и мрачно, как было тогда, когда я впервые увидел лес и свет луны. Стужа меня не пугала. Я был лучше приспособлен для нее, чем для жары.

Что это значило? Кто я был? Откуда? Каково мое назначение? Эти вопросы я задавал себе непрестанно, но ответа на них не знал.

Неужели же я — чудовище, пятно на лице земли, создание, от которого все бегут и все отрекаются?

Я не знал, как и кем я был создан; знал только, что у меня нет ни денег, ни друзей, ни собственности.

Если страдают даже такие прекрасные создания, я уже не удивлялся тому, что несчастен я — жалкий и одинокий.

И только меня, одинокого и несчастного, называют чудовищем, гонят, бьют и топчут.

All judges had rather that ten innocent should suffer than that one guilty should escape.

My country, my beloved country! who but a native can tell the delight I took in again beholding thy streams, thy mountains, and, more than all, thy lovely lake!

I wept like a child. "Dear mountains! my own beautiful lake! how do you welcome your wanderer? Your summits are clear: the sky and lake are blue and pacid. Is thsi to prognosticate peace: or to mock at my unhappiness?".

"My dear Frankenstein", exclaimed Henry, when he perceived me weep with bitterness, "are you always to be unhappy?".

Таковы размышления первых дней; когда же ход времени подтверждает нашу утрату, тут-то и начинается истиное горе.

Если б кто-нибудь отнёсся ко мне с ласкою, я отплатил бы ему стократно.

Увы! Почему человек так гордиться чувствами, возвышающими его над животными?

Ибо ничто так не успокаивает дух, как обретение твёрдой цели.