Час ночи. Болотная трава

Вон криминологи наши, я читал, даже цифру вывели. Двадцать процентов людей, из числа не совершивших преступление в удобных, выгодных условиях, не совершили его из страха перед законом.

— А остальные восемьдесят?

— А остальные из-за честности своей, совести. Но двадцать процентов, выходит, подавили свою плохую наследственность, чувствуешь? Вот оно как. И вот чего нам в первую очередь надо добиваться, я полагаю. Из преступившего закон сделать боящегося закона, а потом — уважающего закон. А вот из злого доброго — это мы сделать не можем.

— Конечно, — согласился Лосев. — Только заставить уважать закон — это тоже, я вам скажу, непросто. Не бояться, а уважать. Тут надо всё-таки какую-то долю нравственности привить, чувства справедливости, совести.

Разное говорили: то ли сам начальник выпивает, то ли кто-то за его здоровье, то ли прямо на работе, то ли дома, то ли в праздник, то ли в будни, — но вроде бы что-то в этом роде, хотя точно никто ничего не знал и значения слушку не придавали. А тут с пьянством дело круто пошло. И Войцеховский, сразу насторожившись и, конечно, обрадовавшись, не только досконально обо всём проведал, что в общем-то особого труда не составляло, но, главное, сумел найти самый подходящий момент, чтобы довести это до сведения начальства, при этом, конечно, сильно и незаметно сгустив краски. Теперь нужен был всего один, самый малый толчок, один-единственный, но уже с другой стороны, это Войцеховский чувствовал точно, чтобы заветное назначение наконец состоялось. И вот такой случай сейчас сам шёл в руки.

— Главнее всего человеческая жизнь, — покачал головой Виталий. — И потому страшнее убийства ничего нет. Это, если хочешь знать, аксиома.

— Не скажи! — многозначительно заметил Эдик. — Хищения в особо крупных размерах, как и некоторые другие опасные экономические преступления, тоже, как тебе известно, предусматривают смертную казнь.

— Дело не в смертной казни, — резко возразил Виталий. — Это вообще не лучший способ наказания. И устрашения тоже.

— Ничего большего человечество для устрашения не придумало, — возразил Эдик и добавил: — Если не считать пыток. А кого нельзя убедить, того надо устрашить.

— Величайшее заблуждение! На жестокость нельзя отвечать жестокостью, как ты не понимаешь! Наоборот! Надо из поколения в поколение воспитывать людей в представлении, что человеческая жизнь неприкосновенна. Природа дала, природа и может взять. Я думаю, что это самый верный путь воспитания нравственности.

— Но если жуткий преступник, садист, убийца? Ты же видел таких! — с негодованием воскликнул Эдик. — Их тоже прикажешь жалеть?

— Это не жалость. Это… ну, если хочешь, забота. О всех других людях, об их нравственном здоровье. А для тех, кого ты назвал, для таких вот нечеловеков, я ввёл бы пожизненное заключение. Как у врачей, ты знаешь? Даже смертельно больного они не вправе лишить жизни, даже спасая при этом от лишних страданий. Почему, ты думаешь?

— Совсем другая материя, дорогой! Дать такое право — могут быть ошибки.

— Но если на то пошло, то и со смертной казнью могут быть ошибки. Разве не бывает судебных ошибок? И ещё ошибка в том смысле, что кто-то из казнённых вдруг когда-нибудь смог бы исправиться! Но дело не только в этом. Запрет убивать даже, казалось бы, обречённых больных толкает врача на борьбу за эту жизнь до последней минуты, а главное, воспитывает в нём чувство неприкосновенности, святости человеческой жизни.

— Вай, как говорит! — схватился за голову Эдик, но тут же с ожесточением отрезал: — Ты забываешь только, дорогой, что умирающий больной уносит лишь свою жизнь, а закоренелый убийца уносит чужие и опасен для всех.

— Потому-то больной лежит в больнице, а убийца сидит в тюрьме.

В жизни почти любого, даже самого порядочного и честного человека, можно обнаружить случаи, которых он стыдится, за которые ему неловко или которые просто не надлежит знать посторонним. Это могут быть случаи, когда человек поддался страху, когда-то солгал или кого-то подвёл, могут быть какие-то не очень приятные обстоятельства развода, а то и брака, не очень красивая любовная история или досадный, глупый промах на работе, какие-то обстоятельства увольнения или, допустим, неприятная болезнь. Словом, невозможно перечислить все такие случаи. Но они всегда так или иначе присутствуют в жизни людей и обычно ими скрываются, и тут, как правило, ничего предосудительного нет. Человеку бывает часто неприятно, не только когда другие узнают об этих фактах, но и когда он их вспоминает.

Виталий приехал в больницу, когда час посещений больных ещё не наступил. Но у него выработалась уже немалая сноровка в подобных ситуациях. Однажды ему даже пришло в голову, что больницы становятся более посещаемыми общественными местами, чем театр или кино. Туда по два-три раза в неделю не ходишь, а вот сюда… Подумать только, всё время кто-нибудь из друзей или близких лежит в какой-нибудь больнице! Навещая их, даже знакомых теперь встречаешь, новости узнаёшь, передаёшь приветы; возникают новые знакомства, как в клубе каком-то. А рядом всё время чьё-то горе, чьё-то страдание.