"Священник коренится во мне глубже, чем я сам думаю."
Пара слов о книге: для литовской литературы она сопоставима с "Войной и миром" в литературе русской. На сколько я представляю (а литовскую литературу я знаю неплохо), это, пожалуй самое крупное произведение в жанре реализма, и самого начала, когда церковь сняла с неё запреты, стала пользоваться славой классики. По сюжету же она гораздо больше похожа на книгу Колин Маккалоу - Поющие в терновнике , хотя столь мощной любовной линии здесь нет. Но есть мир церкви, молодых и не очень священников, потому что роман является не только художественным произведением, но и автобиографическим рассказом автора-священника, сложившего с себя сан. Первая мысль, конечно, особенно после того, как я сравнила книгу с "Поющими в терновнике", что случилось у него это из-за женщины. Но нет, не всё так просто. Конечно,
«Остерегайся женщины и избегай ее» — вот основная заповедь ксендза. В семинарии эту заповедь подкрепляли различными примерами из жизни святых, а также из повседневной жизни. Часто приводилось в пример образное сравнение одного из отцов церкви. «И вода хороша, и земля хороша, а смешай их, и получится грязь».
И молодого деревенского парнишку, которому родители, простые крестьяне, из последних сил и средств обеспечивают возможность учиться в семинарии, тоже посещают соблазны. В том числе в его фантазиях, конечно, появляются женщины: одна незнакомка в белой шали, которую он заприметил во время мессы, и племянница священника, настоятеля соседнего с его деревней прихода. И если незнакомка - это эфемерный образ, то бойкая Люция - настоящий соблазн. Восемнадцатилетнему парню нелегко против неё устоять, и мысли часто возвращаются к проблеме:
Иногда совесть нашептывала Васарису: «Чистосердечно раскайся и постарайся исправиться раз и навсегда. Откажись от бренной славы, от пустых мечтаний, от мирской суеты. Цель твоя не в земной жизни, а в небесной». «А кто зажжет во мне дух апостольского рвения? — упрямо спрашивал он свою совесть. — Во мне его никогда не было и нет. Я никогда не любил бога, я только боялся его. Раскаяться, но в чем же?» «В двойственности, во лжи, в которой ты погряз». «Но ведь это ложь только внешняя, а по существу я не хуже тех, которые…»
В этом диалоге юного будущего священника и его совести - квинтэссенция его двойственности, его не состоявшегося как следует священства. Он не любит Бога, не чувствует в себе сил великомучеников и святых, которых почитает примером для себя - впрочем, как и для любого священника. Да, такой он романтик и идеалист, хотя и видит, что основная масса ксендзов просто более-менее выполняет ... работу, а не призвание. Людас Васарис в первые же дни в семинарии становится просто одержим книгами - это не удивительно, откуда бы у него в деревне были книги. Из-за постоянного чтения (вовсе не бревиария и других положенных семинаристам книг) он даже становится отстающим в учёбе, давая своим недругам повод над собой издеваться:
— Все-таки господь обделил способностями Васариса, — сказал однажды Касайтису один поляк. — Почему вы так думаете? — изумился тот. — Я всегда вижу его уткнувшимся в книжку, а поглядите, как он отвечает.
На самом же деле много времени тратит семинарист не только на чтение, но и на написание своих собственных стихов, и на общение с другими семинаристами, чьим душам тесно в строго регламентированном мирке. У них множество идей, как изменить жизнь, и не только для священников, а вообще - переустроить мир к лучшему. Людас начинает проникаться идеями своих друзей:
Он успокаивал себя заманчивым образом ксендза-патриота, ксендза-литератора, ксендза-общественного деятеля. Ему придавала смелости мысль, что прошлое его ничем не запятнано, но он не знал, чего еще потребует от него жизнь, какие испытания ждут его впереди и в каком направлении будет развиваться его характер, взгляды и способности.
Не буду пересказывать, как из отстающего по всем теологическим наукам семинариста он превращается в человека образованного не только в области богословия, но и философии, истории, литературы. Тем не менее приличной карьеры он сделал, хоть и оказался в Европе во время войны, учился в Германии и Франции. Вернувшись в Литву, он ещё больше чувствует неудовлетворение как собственной жизнью, так и тем, что творится вокруг. Один из его однокашников, например, стал политическим деятелем от христианско-демократической партии:
Стрипайтис слонялся по всей Литве, организуя митинги и собрания, потому что весной должны были состояться новые выборы в сейм. Вся печать была полна межпартийной грызней, взаимными обвинениями и демагогией.
Возобновляется знакомство с Люцией, которая на тот момент второй раз замужем, к этому прибавилось знакомство и дочерью репатрианта из Америки, богатой красавицей, которая отличается здравым умом и романтическими идеалами одновременно. Сейчас уже взрослый Васарис не терзается тем, что нарушает всё, что можно нарушить, зато чувствует, что
увязает все глубже во лжи и оправдаться теперь труднее.
Люцию очень жалко, точно так же, как было жалко, когда я изучала эту историю в своей литовской школе.
— А все-таки мне и теперь жаль наших встреч на Заревой горе. — Ах, оставь в покое эту Заревую гору! — с внезапным раздражением воскликнула Люция. — Я могу подумать, что когда ты жалеешь о тех временах, то метишь в меня: вот, мол, какая ты была юная, красивая, веселая, чистая, а теперь стала старой, развратной ведьмой, которая покушается и на мою невинность. Вот как могу я понять твои сожаления.
И всё-таки отречься от сана - непросто. Держит Людаса ещё и то, что он думает о родителях, которые
поставили на пьедестал, украсили надеждами и мечтами, радуясь, восхищаясь им и оказывая ему почтение. Сойти с этого пьедестала, разрушить их иллюзии было бы эгоистично и жестоко.
Так что если кто-то вдруг соберётся читать эту книгу, нужно быть готовым к многостраничным описаниям внутренних терзаний. С познавательной точки зрения она может быть интересна тем, кто хочет что-то узнать об истории Литвы межвоенного периода или католических обрядах, многие из которых - реколлекции, посвящения - описаны подробно. Что касается перевода: я читала текст параллельно на двух языках, процентов двадцать перевела бы изящнее, но надо сказать, что в стиле самого Миколайтиса-Путинаса изящества мало, так что переводчик просто передал его язык, довольно точно.
70 понравилось
