Мулей

Меня умиляют близкие и друзья самоубийц, ко­гда они говорят, что ничто не указывало на такой исход. Покойный до самого конца вел себя совер­шенно нормально, говорят они. Это особенно уг­лубляет трагизм трагедии и превращает покойного в мистическую личность, которую никто не в со­стоянии постичь до конца. А родным и близким не остается ничего другого, как признать, что случив­шееся нельзя объяснить разумным образом. При­чины, побудившие умершего выбрать смерть, на­всегда останутся неясными для окружающих.

Отдала геймбой с играми девочке, с которой мы одновременно завтракали в отеле. Но ее отец вер­нул мне все и сказал на плохом немецко-английском, что девочка, ее зовут Анжела, не может при­нимать такие дорогие подарки от чужих. Я сказала, что подарила геймбой без всякой задней мысли и что мне будет приятно, если он останется у девоч­ки. Но папаша упирался. И в конце концов мне пришлось наврать, что я купила игрушку в пода­рок девочке, которая внезапно заболела и не может больше играть и вряд ли доживет до конца недели, для пущего эффекта я несколько секунд смотрела на него своими ланьими глазами, и он конечно сло­мался, взял и долго благодарил. Но грустно, что приходится врать, чтобы сделать доброе дело. Так не должно быть. Но строго говоря, это ведь не со­всем ложь. К сожалению.

В пяти комнатах, построенных с идеей, что бог есть, я читала примерно такую молитву: Дорогой бог, меня зовут Юлия и я потеряла родителей и брата в авиакатастрофе в Африке. Я очень их любила и теперь, когда их не стало, у меня пропало желание жить. И так тянется уже десять месяцев. До сих пор ты не помогал мне, но и я не просила тебя о помощи. Недавно я пыталась покончить с собой, но ничего не получилось, потому что один придурок в магазине Осло продал мне неправильную веревку. И после этого все стало совсем невыносимым. Я не справилась с таким простейшим делом как умереть, и теперь у меня такая ситуация: мне не хочется жить и я не могу умереть. Понимаешь? Я не живая и не мертвая и не знаю, что мне делать. Так что у тебя нет выбора, ты должен вернуть мне желание жить или ликвидировать меня, на худой конец послать кого-то сделать это от твоего имени. Можешь дать самолету упасть. Что тебе стоит? Я понимаю, что это непростое решение — погубить целый самолет только потому, что одному из пассажиров надо умереть, и мне конечно же не хочется увлекать с собой на погибель остальных, но ты все держишь в руке своей и запросто спасешь остальных. Авиакатастрофа с одним-единственным погибшим — это просто святочная история, огромный плюс для репутации и твоей, и пилотов. Как ты к этому относишься? Я понимаю, что в масштабе мироздания моя история не стоит и выеденного яйца. Здесь один человек, а там — огромный мир, и ты думаешь наверно, что можешь закрыть глаза на проблемы букашки Юлии, потому что они не сопоставимы с войнами, стихийными бедствиями, нуждой и бесконечностью зла, но тогда ты сам себя загоняешь в ловушку, потому что если ты отворачиваешься от малого, я отказываюсь верить, что ты не отвернешься от большого, так что смотри на это как на шанс спасти маловера, которому очень плохо, и я даю тебе слово, что если ты поможешь мне и я пойму, что помощь исходила от тебя, я буду верна тебе до конца моих дней. Я пойду в народ и без устали буду рассказывать людям об Иисусе, пока они не сдадутся, и если ты, как убеждал меня учитель в младших классах, видишь меня насквозь и знаешь, что у меня на сердце, то понимаешь, что я говорю серьезно. Аминь.

Родня мобилизовала силы, чтобы я не оставалась дома одна. Тронд с Биттен открыли мне свой дом, приезжай и живи, говорят они, не доверяют мне после случившегося, но я поблагодарила и сказала нет. Я хочу одиночества. И что приятно — заставить меня они не могут, потому что мне восемнадцать, пока мне не исполнилось восемнадцать, я не думала, что это так важно, но оказалось, что разница огромная, потому что теперь я все решаю сама: где мне поселиться, что делать, кому отдать папин «БМВ», как долго я собираюсь жить. Да, всё сама, всё-всё.