На маяк. Флаш

Ночь за ночью зима и лето, грохот бурь и стрелою жужжащая ведренная тишина без помех справляли свою тризну. В верхние комнаты (если было бы там, кому слушать) нёсся снизу, из пустоты, только рёв безбрежного хаоса, когда его резали молнии; и расходились ветры, и вал налезал на вал, и они трудились осатанелыми левиафанами, и опрокидывались, расплёскивая свет и тьму (ночь, день, месяц, год - всё мутно слилось), и могло показаться, что вот-вот всполошённый, идиотски заигравшийся мир ненароком сам себя сокрушит и оборет.

И вдруг все было прервано, Уильям Бэнкс вспомнил (подлинный случай), прервано курицей, простершей крылья над выводком цыплят, возле которой Рэмзи остановился, показал на нее тростью, сказал: "Чудно, чудно", и какое-то странное озарение было тогда в сердце, думал Уильям Бэнкс, и осветило его простоту
и сочувствие к малым сим; но дружбе их, кажется, тогда и настал конец, на самой той деревенской улице. Потом Рэмзи женился. Потом, что ни говори, из дружбы ушло главное. Чья тут вина, он не знал, но только открытия сменились повторами. Ради того чтобы повторяться, они видались теперь. Но в молчаливом своем разговоре с дюнами он доказывал, что привязанность его к Рэмзи ничуть не уменьшилась; и, как тело юноши пролежало столетье в торфянике, не утратив алости губ, так и дружба его во всей остроте и силе погребена там, за бухтой, в песчаных дюнах.

К ее досаде на мужа примешалось чувство, что ей не доверяют; что вся ее эта жажда давать, помогать — сплошное тщеславие. Не для собственного ли удовольствия ей так не терпится помогать, давать, чтоб потом говорили: «Ах, миссис Рэмзи! Милая миссис Рэмзи… миссис Рэмзи вообще…» и нуждались бы в ней, посылали за ней, ее восхваляли? Не того ли она втайне желает? И потому, когда мистер Кармайкл шарахнулся от нее, пробираясь в укромный уголок, чтоб засесть там за дежурным акростихом, ее не просто оскорбили в лучших чувствах, ей указали на известную мелкость в ней самой и в человеческих отношениях — что они с червоточиной, недостойны, эгоистичны — даже самые лучшие из отношений.

н сдался; он дрогнул. Вся его суетность, вся уверенность в собственном
великолепии, когда, как стрела, как сокол стремясь во главе своей рати, он
несся долиной смерти - погибла, рассеялась. Под ярый снарядов вой, смело
кидаясь в бой, он несся долиной смерти, над краем беды и вот расстроил
ряды - Лили Бриско и Уильяма Бэнкса. Он дрогнул; он сдался.
Ни за что, ни за что сейчас нельзя было с ним заговаривать, потому что
по некоторым неопровержимым признакам, по тому, как он отводил глаза, как
весь съежился, сжался, будто прятался, чтоб ему не мешали вновь обрести
равновесие, она поняла, что он разобижен и оскорблен. Она гладила Джеймса
по голове; перенеся на него свое отношение к мужу, следя за маневрами
желтого карандаша по белой манишке господина из каталога, она думала, как
было бы дивно, если б он стал великим художником; почему бы нет? У него
такой прекрасный лоб. Затем, подняв глаза на опять проходящего мимо мужа,
она с облегчением убедилась, что беда миновала; победила прирученность;
вновь завела свой баюкающий напев привычка; а потому, когда на повороте он
намеренно остановился возле окна и шутливо нагнулся - пощекотать голую
ногу Джеймса каким-то там прутиком, она ему попеняла, что спугнул "бедного
юношу Чарльза Тэнсли". Тэнсли надо писать диссертацию, - сказал он.