Первый контакт

Каким смешным и одновременно безумным выглядит это "покорение любой ценой", это "героическое упорство человека"... Человек ... ещё не поднялся на нужную высоту, ещё не заслужил прекрасного звания галактоцентрической фигуры, прославляемой издавна. Дело не в том, чтобы искать только себе подобных и только таких понимать: нужно ещё уметь не лезть не в свои нечеловеческие дела... не нападать на то, что существует, что за миллионы лет создало своё собственное, никому и ничему, кроме законов природы, не подчиняющееся равновесие существования...

– Такой религии я не знаю, – сказал он, немного помолчав. – Такая никогда не была… нужна. Если я тебя хорошо понял, а боюсь, что это так, ты думаешь о каком-то эволюционирующем боге, который развивается во времени и растет, поднимаясь на все более высокие уровни могущества, к осознанию собственного бессилия? Этот твой бог – существо, которое влезло в божественность, как в ситуацию, из которой нет выхода, а поняв это, предалось отчаянию. Да, но отчаявшийся бог – это ведь человек, мой милый. Ты говоришь о человеке… Это не только скверная философия, но и скверная мистика.

— Раньше я думал иначе. Но речь идет о цене. Попросту о цене. Мы, без
сомнения, могли бы еще многое узнать, но добывание информации может обойтись
слишком дорого. Для обеих сторон. После того, что произошло, мирные попытки
взаимопонимания, установления контакта я считаю нереальными. Кроме того, что
мы друг другу говорили, каждый, пожалуй, хочет он того или нет, имеет
какую-то собственную концепцию этого мира. У меня тоже есть такая концепция.
Мне казалось, что здесь происходят ужасные вещи и что в связи с этим мы
должны вмешаться. Пока мы были Робинзонами и перетаскивали каждый обломок
собственными руками, я ничего об этом не говорил. Я хотел подождать, пока не
узнаю больше и пока в нашем распоряжении не будет технических средств. Так
вот, сейчас я признаюсь: я больше не вижу убедительных причин, которые бы
вынудили меня отказаться от моей концепции Эдема, но всякое вмешательство в
защиту того, что мы считаем правильным и справедливым, всякая такая попытка
кончится, вероятнее всего, так же, как наша сегодняшняя экспедиция, —
применением аннигилятора. Естественно, мы всегда найдем оправдание, что это
была необходимая оборона и так далее, но вместо помощи мы принесем
уничтожение. Теперь вы знаете более или менее все.
— Если бы мы лучше разбирались в том, что здесь в действительности
происходит... — сказал Химик.
Инженер покачал головой:
— Тогда окажется, что каждая из сторон в чем-то по-своему права.
— И что из того, что убийцы по-своему правы? — спросил Химик. — Нас
интересует не их правота, а спасение жертв.
— Но что мы можем им подарить, кроме аннигилятора Защитника?
Предположим, мы превратим половину планеты в пепелище, чтобы приостановить
их экстремистские акции, это непонятное производство, облавы, отравления, —
и что дальше?
— Ответ на этот вопрос мы знали бы, если бы имели больше сведений, —
упрямо сказал Химик.
— Это не так просто, — вмешался в спор Координатор. — Все, что здесь
происходит, является одним из звеньев длительного исторического процесса.
Мысль о помощи порождается убеждением, что общество делится на хороших и
плохих.
— Вовсе нет, — прервал его Химик. — Скажи лучше: на преследуемых и
преследователей. Это не одно и то же.
— Хорошо. Представь себе, что какая-то высокоразвитая раса прибыла на
Землю сотни лет назад, во время религиозных войн, и хочет вмешаться в
конфликт на стороне слабых. Опираясь на свою мощь, они запрещают сожжение
еретиков, преследование иноверцев и так далее. И ты думаешь, они сумели бы
распространить на Земле свой рационализм? Ведь почти все человечество было
тогда верующим, им пришлось бы уничтожить его до последнего человека, и
остались бы они одни со своими рационалистическими идеями.
— Так что же, ты действительно считаешь, что никакая помощь
невозможна? — возмутился Химик.
Координатор долго смотрел на него, прежде чем ответить.
— Помощь? Боже мой, что значит помощь? То, что здесь происходит, что
мы видим, — это плоды определенной общественной формации. Пришлось бы ее
сломать и создать новую, лучшую. А как это сделать? Ведь это существа с иной
физиологией, психологией, историей, чем мы. Ты не можешь здесь воплотить в
жизнь модель нашей цивилизации. Ты должен был бы предложить план другой,
которая функционировала бы даже после нашего отлета... Естественно, я
довольно давно предполагал, что кое-кто из вас носится с такими идеями.
Скажем, ты или Инженер. Думаю, и Доктор опасался этого, потому он и лил
холодную воду на огонь различных аналогий земного происхождения, верно?
— Да, — сказал Доктор. — Я опасался, что в приступе благородства вы
захотите навести тут порядок, что в переводе на язык практики означало бы
террор.

Но у меня нет дома. Земля? Я думаю о ее больших, набитых людьми, шумных городах, в которых потеряюсь, исчезну почти так же, как если бы совершил то, что хотел сделать на вторую или третью ночь,- броситься в океан, тяжело волнующийся внизу. Я утону в людях. Буду молчаливым и внимательным, и за это меня будут ценить товарищи. У меня будет много знакомых, даже приятелей, и женщины, а может, и одна женщина. Некоторое время я должен буду делать усилие, чтобы улыбаться, раскланиваться, вставать, выполнять тысячи мелочей, из которых складывается земная жизнь. Потом все войдет в норму. Появятся новые интересы, новые занятия, но я не отдамся им весь. Ничему и никому никогда больше. И, быть может, по ночам буду смотреть туда, где на небе тьма пылевой тучи, как черная занавеска, задерживает блеск двух солнц, и вспоминать все, даже то, что сейчас думаю. И еще я вспомню со снисходительной улыбкой, в которой будет немножко сожаления, но одновременно и превосходства, мое безумие и надежды.

И почему это без водительских прав запрещено разъезжать по дорогам, а вот людям, начисто лишенным порядочности - о знаниях я и не говорю, позволено печатать свои сочинения беспрепятственно и в любом количестве? Инфляция печатного слова отчасти вызвана экспоненциальным возрастанием количества пишущих, но издательской политикой - тоже. Детство нашей цивилизации было временем, когда читать и писать умели лишь избранные, по-настоящему образованные люди. Этот критерий сохранял силу и после изобретения книгопечатания; и хотя сочинения глупцов иногда издавались (тут ничего не поделаешь), их число еще не было астрономическим - не то что теперь. В разливе макулатуры тонут действительно ценные публикации: ведь легче отыскать одну хорошую книгу среди десяти никудышных, чем тысячу - среди миллиона. И неизбежным становится неумышленный плагиат повторение где-то уже напечатанных мыслей.