Путевой дневник философа

Сохранение вида нельзя навсегда предоставить на волю капризного влечения, ибо это неизбежно ведет к гибели расы. Разумеется, сейчас уже прошли те времена, когда мужчину и женщину можно было соединять подобно животным по чужой воле, но они должны научиться по своей доброй воле делать то, что раньше за них делали другие. Они должны научиться по
индивидуальному выбору решать проблемы родовой сферы; они должны отвыкнуть от того, чтобы, следуя индивидуальной наклонности, которая имеет право на существование в других сферах, принимать решения, способные нанести ущерб надиндивидуальному.

Современный человек подчиняет свои стремления диктату слепой природы, лишь наполовину понимая ее желания и прихоти. Располагая колоссальными силами, он стремится к беспредельному, не задумываясь о том, что вся его жизнь протекает в строгих границах. Свой идеал он приспосабливает к собственным способностям, и не наоборот; он желает бесконечного богатства, бесконечной власти, но, не умея их использовать себе на благо, становится их рабом. Деньги для предпринимателя делаются самоцелью, которой он отдает в жертву себя, господство — самоцелью народов; в интересах капитала безотчетно совершаются злодеяния, какие ни один преступник не совершил бы сознательно,   стремление государств к господству над другими, объективированное в вооружениях, ведет к кровопролитным войнам, несмотря на то что все индивиды хотят мирной жизни. Строившееся столетиями разрушается за считанные секунды, созданное сознательной волей служит не духу жизни, а духу мертвой материи. Наша эпоха эпоха разрушения, каких еще не бывало, так как человек использует силы, которые для него непомерно велики.

Мы уже преодолеваем сострадание, роковое суеверие, утверждающее, будто осчастливливать людей это само по себе уже добродетельно, уже начинаем заменять представление о том, будто альтруизм как таковой является ценностью, привязанность признаком спиритуальности, а терпение лучше, чем попытка что-то изменить, пониманием того, что этически оправданным является только то, что носит продуктивный характер: т. е. что заставить страдать лучше, чем сострадать при условии, что страдание поднимает человека в его развитии, что не считаться с чужими чувствами лучше, чем считаться, если эти чувства глупые и т. д. И все это не из-за черствости, а потому что мы начинаем вырастать из тех условий, когда определяющее значение для нас имели эмоции, потому что мы перестаем идентифицировать себя с эмпирическими явлениями и начинаем признавать абсолютно ценным не то, что удовлетворяет данного человека, а то, что, пускай и очень болезненно, помогает ему преодолевать самого себя.

на Севере, где дух любит уноситься в царство мечты, любовь чаще расцветала таким дивным цветом, какого не знает более реалистичный юг. Чем южнее расположена зона, в которой живет человек, тем сильнее в нем чувственно-животное начало, тем менее активна его фантазия. Путь от мечты к исполнению становится в конце концов слишком коротким, чтобы на нем успевали сформироваться психические образования. Непосредственное переживание не выходит за рамки желания; тот процесс поэтической кристаллизации, который на Севере порождает чувство любви, здесь не успевает начаться. В тропиках кажется естественным, чтобы люди, испытывающие эротическое влечение, обладали друг другом. Если индийские поэты описывают любовное томление, речь идет о разлученных супругах, которые лишены возможности наслаждения, здесь никогда не идет речь о стремлении к недостижимому, к неведомому. Наша тоска неведома тропикам.

Сам я человек слишком старой культуры, чтобы чувствовать удовлетворение от чего-то сиюминутного; я не мог бы штурмовать Бастилию, сражаться на баррикадах, так как я понимаю, что ничего существенного при подобных событиях не происходит. Для того чтобы быть революционером или первопроходцем, нужно быть слепцом. Но где бы мы были сегодня, если бы не эти слепцы? Фагоциты, частицы крови, подавляющие смертельно опасных микробов, наверняка полагают, что их война и есть конечная цель, а если бы они думали иначе, ни одно высшее животное не могло бы жить. Именно зрячие больше, чем кто-либо, имеют основания уважать слепцов, ибо им они обязаны своей жизнью; понимание возможно лишь потому, что приносят себя в жертву миллионы непонимающих.