Кысь

Оттого-то, чтоб голову не ломать, принято, когда в гости идешь, нести ржавь, а лучше брагу из ржави сваренную. Потому что сам же тоже пить будешь.
Польза тут двойная: брагу сразу же пить можно, а не дожидаться, пока там еще ее сварят! да процедят! Да через угольки перегонят! да упарят! да уварят! Да остудят! да опять процедят! – а тут готовое, пей сразу.
А второе, это если ты в гости пришел, а гости, бывает, не задалися, – ну, повздоришь с хозяином, что пригласимши, али подерешься, оплюешь кого, али тебя оплюют, али еще что, – так хоть, думаешь, успел выпить, не все же пропало.

– Приходите… Я вам кое-что покажу… по секрету.
Вот какая баба настырная. Она и в сарафане страшна, а если одежу скинет да секрет показывать будет, так оно, небось, и вовсе: шапку хвать да и в двери? Но, конешно, оно заманчиво… Мало ли…
– Право, заходите… Об искусстве поговорим… Я знаю, вы способны тонко чувствовать… У вас, мне кажется, огромный потенциал.
Потупила свой глазик единственный. О, какая… Бенедикт даже вспотел. Какие разговоры волнующие… Прямо на работе…
– Да уж не маленький… Жалоб не поступало… Все чувствую тонко… А вы откуда знаете?.. Какой у меня пуденциал?
– Ну… этого же не скроешь…
– Сболтнул кто?
– Да, мы часто о вас говорим… в своем кругу, знаете… высказываем мнения… Все согласны: у вас прекрасное развитие…
– О?!..
– Да… От вас можно многого ожидать.
– Хм… Что за круг-то у вас?
– Свои люди… близкие. Вы с некоторыми знакомы.
Так он и думал. Бабы!.. Сядут в кружок да давай разговоры разговаривать про свои бабские дела. Кто, да с кем, да когда. И Бенедикта обсуждали! Хвалили!..
– …открываем друг другу свои маленькие секреты, – шептала Варвара Лукинишна. – Делимся. ?!?! Эка! Вон как у них заведено! Понятно… что ж… люди одинокие…
– Много вас там? В кругу-то?
– О, небольшая группа, человек шесть… Нечасто удается собраться, но общение очень интенсивное, тесное…
– Вшестером-то, конечно, тесно… это вы на полу али как?
– Зачем, кто где…
– Как же вы тогда…
– Как размещаемся? Ну, конечно, избушка у меня миниатюрная, слов нет, это правда. Когда все соберутся, поверите ли, иногда буквально на головах друг у друга сидим!
– Ага… Я приду, – быстро сказал Бенедикт. – Приду, ждите.

Что ж с того, что иной раз повреждение кому и выйдет? Другой раз и на льду поскользнешься. И в яму упадешь, и на сук напорешься, и съешь чего непроверенного. А что ж, нешто от старости не мрут? Даже Прежние голубчики, – по триста лет живут, а все равно мрут. Новые голубчики родятся.
Себя-то, конечно, жалко до слез, чего говорить. Родню, приятелей – тоже жалко, но поменьше. А чужих – как-то не жалко. Они же чужие. Как можно равнять? Когда матушка померла, Бенедикт так плакал, так убивался, весь вспух. А помри, – ну хоть Анфиса Терентьевна, – разве ж он плакал бы? Ни боже мой! Подивился бы, расспросил бы, вытянувши шею, возведя брови на лоб: от чего помре? Объемшись чего али так? И где хоронить думают? И женится ли теперь Поликарп Матвеич на ком другом, и много ли от Анфисы Терентьевны добра остамшись, и какое то добро? – все расспросит, интересно же.
...
Но самому помирать неохота, кто спорит. Упаси Бог!

 Вот однажды и  стукнуло:  книжку бы. Завалиться бы  сейчас на лежанку с
книжкой!  На дворе снег бесшумно  падает,  в печи дровешки  потрескивают,  -
самое  оно:  с книжкой  на  лежанку. Рядом  на  тубарете  миску  с  огнецами
поставить,  али  еще чего  вкусного, чтоб  за  щеку  сунуть, и  -  туда... В
книжку... Вот у нас скажем, зима, а там - лето. У нас день, а там - вечер. И
распишут  тебе,  и разукрасят,  что за лето, да  что за  вечер, да  кто куда
пошел, да чего на нем  надето-накручено,  да на какой,  может,  скамейке над
рекой кто присемши, да кого ждет, - а мил-дружка, не иначе, - да какие птицы
сверху поют, да  как солнце садится, да мошки  толкутся... И чего из-за реки
слыхать, какую песню. И все напишут:  как  в кустах шуркнет, - мил-дружок на
свиданье  пришел,  - да чего промеж ними сказано, да  о чем сговорено... Али
кто ладью большую построил и на море-окиян ее спустил, и сколько народу в ту
ладью  набилося, да куда плыть хотят, и какое  у той ладьи устройство, - все
распишут.  И как они плывут, да  меж собой  перелаялись, и у кого  на сердце
против других накипело, как  он чернее тучи стал, да думу думает... А другие
дозналися да  говорят: ай, что ж он на нас смотрит, как все равно пес, будет
нам от него вред, а ссадим его на остров...
     Вот читаешь, губами шевелишь, слова разбираешь, и вроде ты сразу в двух
местах  обретаешься: сам сидишь, али лежишь, ноги  подогнувши, рукой в миске
шаришь, а сам другие миры видишь, далекие,  али  вовсе небывшие, а все равно
как живые. Бежишь, али плывешь, али в санях скачешь: спасаешься от кого, али
сам напасть задумал, - сердце колотится, жизнь летит, и ведь чудеса: сколько
книжек, столько и жизней разных проживешь! Как все равно оборотень какой: то
ты мужик, а то вдруг раз! - и баба, а то старик, а то дитя малое, а то целый
отряд, что  в дозоре сидит, а то просто не знам  что. 

<...> самому помирать неохота, кто спорит. Упаси Бог! А только еще страшней, если кысь. <...>
А почему она страшней смерти: потому что уж ежели ты помер, так все, - помер. Нету. А ежели эта тварь тебя спортит, - так с этим еще жить! А как это? Как они себя мыслят, каково им, испорченным? Вот что им там внутри чувствуется? А?..
...А должно быть, чувствуется им тоска страшенная, лютая, небывалая! Мрак черным-черный, слезы ядовитые, жидкие, бегучие! Вот как иной раз во сне бывает: будто бредешь себе, волоча ноги, да все влево да влево забираешь, - и не хочешь, а идешь, словно ищешь чего, да чем дальше заходишь, тем больше пропадаешь! А назад ходу нету! А идешь будто по долинам пустым, нехорошим, а из-под снега трава сухая, да все шуршит! Все-то она шуршит! А слезы все бегут да бегут, с лица да на колени, с колен да на землю, так что и головы не поднять! А и поднял бы - все зазря: смотреть там не на что! Нет там ничего!..
А случись такое страшное дело с человеком, - что кысь его выпьет, жилочку когтем перервет, - лучше ему помереть скорей, лучше уж пускай в нем пузырь лопнет, да и все тут. А только кто же знает, может ему эти два, а то три дня до смерти целой жизнью представляются? У себя-то, в голове-то, внутри, он может, и в поля какие ходит, и женился, и детей малых народил, и внуков дождался, и повинность государственную какую несет, дороги чинит, али ясак платит?Внутри-то? А только все со слезами, с криком душевным, с воем непереносимым, не людским, беспрестанным: кы-ы-ы-ы-ысь! кы-ы-ы-ы-ысь!..
То-то. А не то, что: "зачем увечье": увечье - дело житейское, выбьют глаз, - дак и одним глазом можно солнышку радоваться, выбьют зубы, - дак и щербатый счастью своему улыбается, доволен.

Вот, думаешь, баба: ну зачем она, баба? Щеки, живот, глазами мыргает, говорит себе чего-то. Головой вертит, губами шлепает, а внутри у ей что? Темнота мясная, кости скрипучие, кишки колечком, а больше и нет ничего. Смеется, пужается, брови хмурит, – а есть ли у ей и вправду чувства какие? Мысли? А ну как она притворяется бабой, а сама оборотень болотный? Вроде тех, что по кустам гукают, в старой листве шуршат, скрипят ветвями, а себя не покажут? А вот ежели встать, подойти да проверить: пальцы рогулькой расставить да ей в глаза-то тыкнуть? Что будет? Вяк! – и упадет, верно?