И дольше века длится день…

Не должно быть никакого такого личного слова. Все, что на бумаге, это уже не личное слово. Что написано пером, того не вырубить топором.

Когда человек проходит круги между жизнью и смертью в мировой сшибке сил и его могли по меньшей мере сто раз убить, а он выживает, то многое даётся ему познать - добро и зло, истину и ложь…

Через две недели предстояло отправиться в новое кочевье, снова в горы. На все лето, на всю осень и всю зиму, до следующей весны. С квартиры на квартиру и то чего стоит переехать! Откуда только набирается барахло? Не потому ли киргизы издавна говорят: если считаешь, что ты беден, — попробуй перекочуй.

И вдруг понял Едигей с совершенной ясностью и острым приступом нахлынувшей горечи, что отныне остается только вспоминать…

Пожалуй, единственное преимущество его состояло в том, что он не боялся уронить себя в чьих-то глазах. (Не так сел, не то сказал, не так ответил, не так улыбнулся, не так, не так, не то...) В этом смысле Момун, сам того не подозревая, был на редкость счастливым человеком. Многие люди умирают не столько от болезней, сколько от неуемной, снедающей их вечной страсти - выдать себя за большее, чем они есть.

Одно лишь могу сказать теперь – ты отверг то, с чем не мирилась твоя детская душа. И в этом мое утешение. Ты прожил как молния, однажды сверкнувшая и угасшая. А молнии высекаются небом. А небо вечное. И в этом мое утешение.

Только во сне и в мыслях человек для себя бессмертен и свободен. Мечтой восходит в небо он и отпускается в глубины морей. Тем и велик он, что до самого смертного часа думает обо всем, что есть в жизни. Но смерть не считается с этим, дела ей нет, что жил человек, какого величия в мыслях достиг и какие сны он видел, каким он был, насколько и на что ума у него хватало - все ей нипочем.

Человека долго рожать и растить, а убить — скорее скорого.

Многие люди умирают не столько от болезней, столько от неуемной, снедающей их вечной страсти - выдать себя за большее, чем они есть.

Правильно сказал секретарь - жизнь, она никогда не покатится сама собой, как думалось когда-то, после войны. Ее вечно надо подталкивать плечом, пока сам жив...Только вот оборачивается она каждый раз острыми углами, все плечи уже в мозолях. Да что мозоли - была бы душа довольна тем, что делаешь, что делают другие и чтобы от трудов этих счастье было...

Не зря говорят, люди не прощают тому, кто не умеет заставить уважать себя.

«Что за люди пошли, что за народ! - негодовал в душе Едигей. - Для них все важно на свете, кроме смерти!» И это не давало ему покоя: «Если смерть для них ничто, то, выходит, и жизнь цены не имеет. В чем же смысл, для чего и как он. живут там?».

В детстве он часами наблюдал, как на Аральском море в ветреную погоду возникали вдали белые бегущие буруны и как они приближались вскипающими гривами, рождая волну из волны. В том движении происходило одновременно рождение, разрушение и снова рождение и угасание живой плоти моря.

Мы затрудняемся сказать - возможно, в историческом прошлом были у них и войны, и государства, и деньги, и все сопутствующие тому категории общественных отношений, однако на данном этапе они не имеют представления о таких институтах насилия, как государство, и таких форм борьбы, как война.

Бывает такой тип людей, который располагает к себе с первого же знакомства. Ничего особенного в Казангапе не было, напротив, сама простота обозначала в нем человека, умудренность которого добыта тяжким уроком.

И кому какое дело на вокзалах, в поездах - народу тьма, кто силён, тот и лезет, а тебя в сторону.

На Земле трудно или почти невозможно отстраниться от политической борьбы.

Мир велик, а человеку не все дано знать.

Самое лучшее,что может сделать человек для других,так это воспитать в своей семье достойных детей.

Худо ли самой матери, хорошо ли ей, а на улыбку для своего ребенка у нее всегда сил хватит.