И дольше века длится день…

Ракеты уходили в дальний космос закладывать вокруг земного шара постоянно действующий кордон, чтобы ничего не изменилось в земных делах, чтобы всё оставалось как есть...

И все из-за того, что тетка Бекей неродящая. А нечему так, папа? Было бы лучше: хочешь — роди, не хочешь — не надо.

Еще был бы он ей родным, а то ведь, она говорит, чужой. А чужой — всегда чужой, сколько его ни корми, сколько за ним ни ходи. Чужой… А что, если он не хочет быть чужим? И почему именно он должен считаться чужим? Может быть, не он, а сама бабка чужая?

"Раз ему нехорошо - значит, и другим не должно быть хорошо."

Но ведь человек стареет не столько от старости своих лет, сколько от сознания того, что он стар, что время его ушло, что осталось только доживать свой век...

Он (Чингисхан) постигал собственную суть - суть сверхчеловека - неистребимую, одержимую жажду власти, тем большую, чем большей властью он владел, и отсюда вытекал с неизбежностью абсолютный вывод - потребно лишь то, что соответствовало его власть прибавляющей цели, а то, что не отвечало ей, - не имело права на бытие.

Кара ради повиновения - таково неизменное орудие власти одного над многими.

Примирившись внутренне с неизбежностью расплаты, они находили смысл жизни в какой-то необычной чуткости, близости друг к другу.

«Только на бога не может быть обиды — если смерть пошлёт, значит, жизни пришёл предел, на то рождался, — а за всё остальное на земле есть и должен быть спрос!»

А ты подумал, что будет, если любой и каждый начнет заниматься писаниной? Ты подумал, что будет? А потом любой и каждый начнет высказывать что ему в голову взбредет! Так, что ли?
Каждый еще будет мысли от себя высказывать. Очень жирно будет.

Рол

«И как потом понял Едигей, только тот мог остаться один на один с безмолвием сарозеков, кто способен был соразмерить величие пустыни с собственным духом. Да, сарозеки велики, но живая мысль человека объемлет и это. Мудр был Елизаров, умел объяснить то, что подспудно вызревало в смутных догадках.»

Абуталип пытался сосредоточиться, набраться терпения, уйти в себя, чтобы не помешать загаданному, дождаться того, чего он просил у судьбы, - увидеть через окно вагона жену и детей.

То был случай абсолютно предрешенный, само обвинение уже служило безусловным доказательством преступления.

А ночь выдалась до предела звездная, необозримая. Абуталипу казалось, что он стоит на краю движущегося обрыва - земля стремительно уходила из-под колес, звезды мерцали над головой, и нескончаемые, лишь угадываемые просторы земные свидетельствовали о безграничности мира, предоставленного для человека и его мысли. Абуталип вдруг понял, что это мгновение было редко уловимым счастьем бытия - когда дух, движение и пространство находятся в гармонии, что так редко приходит в суете дней бегущих.

Все, чем славен был, все уходит, разрушается, и смерть не за горами, и лишь грудь не сдается, желания в груди живут по-прежнему, как в молодости, беда – не стареет душа.

А на море петь хорошо. Море, оно все понимает. Что ни скажешь - от души и все к ладу на море.

"Эх, житье наше бытье! Не родишься — свет не увидишь, а родишься — маеты не оберешься."

"... на таком коне человеку верится, что он бессмертен ..."

"Государство — это печь, которая горит только на одних дровах — на людских. А иначе эта печь заглохнет, потухнет. И надобности в ней не будет. Но те же люди не могут существовать без государства. Сами себе устраивают сожжение. А кочегары обязаны подавать дрова. И на том все стоит."