Стихотворения. Поэмы. Драмы. Философские этюды

Шелли

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,5

11 оценок

5
55%
4
45%
3
0%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 11Хотят прочитать 11

Рецензии

laonov
25 марта 2024
Беатриче в аду (рецензия adagio)
Люблю лежать с книгой на груди.
Она раскрыта — как сердце моё.
Я мысленно лежу в траве, весенний ветерок словно бы листает сердце моё, воспоминания, сны..
И вдруг, ветерок замер, и побледнел, словно прочитал что-то ужасное.
Ветерок сделал пару шагов назад, спиной, оступился и упал в цветы. Цветы задрожали..
И дальше, дальше пронеслась дрожь травы, и вот уже зашумела невидимая листва дерева вдалеке, в мурашках первых звёзд.
Тьма покрыла землю. Видны отсветы молний. Последний самолёт словно бы покидает землю и летит в сторону созвездия Ориона.
Глажу томик Шелли у себя на груди, словно раненую красоту: красота -подранок.. или я сердце своё израненное глажу?
Книга перелистывается на груди словно сама собой — ветра уже нет.
Мира, быть может, тоже нет.
Словно белые крылья прорезаются у меня из груди..
Меня волнует вопрос: возможен ли кошмар, превращения ангела — в нечто трагически-жуткое, на манер кафкианского превращения?
Лежит ангел в цветах в раю. Спит.
Ему снится что-то земное, смутное, жуткое.
Вот, во сне, затрепетали-забредили на ветру, его крылья.
Они потемнели..
Тело ангела, ни с того ни с сего, покрывается безобразными шрамами, превращается в грубую чешую.
Белоснежные крылья возле ангела, словно подожжённый тополиный пух, на земле, быстро тлеют, вместе с цветами, образуя тёмный круг.
Круг покачнулся тёмным светом и словно бы прорвался, лопнул мрачным тлением, распространяясь дальше и дальше, и вот, рай уже весь охвачен огнём..
Ангел вскрикивает, просыпается.. хочет пошевелить крыльями — не может. Парализован, изувечен.
Он с мольбой смотрит на прекрасных ангелов пролетающих над ним, зовёт их на помощь.. не слышат.
Вместо нежнейшего голоса, с его уст слетает безобразный хрип.
Он пробует вновь пошевелить обрубками крыльев… но они истлевают от напряжения.
Сияние цветов замерло. Кто-то приближается к ангелу..
Бог? Сейчас, сейчас ему помогут..
Может это жуткий сон?
Или он, всем сердцем сострадая несчастным людям и милым животным на земле, случайно перенёс этот ад боли на небо?
Ах, сейчас, сейчас всё наладится, бог рядом…
Кто-то стоит над ангелом. Лица не видно — тёмный силуэт: свет оставлен за плечами, как ненужные крылья. Всё тонет в тени..
Боже правый, умоляю, помоги мне! Нет сил терпеть! Ангелы милые, помогите!!

И вдруг.. слышится смех в темноте, смех из тени, словно сверкает гроза в вышине и.. жгучим кнутом обрушивается на израненное тело ангела.
Он вскрикивает и просыпается в мрачном подвале, в теле изнасилованной девушки, она простёрта на полу и её губы-лунатики бредят об ангелах, боге.. улыбаются даже, словно всё хорошо, всё прошло и ад позади.
Шелли, милый… какие ужасные образы ты пробудил в моём сердце своей прекрасной и жестокой трагедией!
Шелли впервые увидел портрет Беатриче Ченчи, в Риме, в 1819 году, и был заворожён её трагической и кроткой красотой.
Позже, из малоизвестных рукописей он узнал подробности жизни этой девушки.
Вот так смотришь на её портрет… прекрасная девушка, какая-то ласковая и уставшая красота, какая бывает у забытых цветов у окна, прижавшихся к голубой прохладе стекла.
Тютчев бы сказал: та кроткая улыбка увяданья, что в существе разумном мы зовём, божественной стыдливостью страданья..
А если узнаешь историю её жизни — мурашки по сердцу.

Беатриче Ченчи
Гвидо Рени, сделал портрет Беатриче — в тюрьме. За несколько дней перед её казнью: ей отрубили голову на мосту, с символическим названием — святой ангел (это не спойлер: Шелли в предисловии уже говорит об этом).
Что же такого ужасного сделала эта прекрасная девушка с печальными глазами души?
Она просто пыталась жить на этой безумной земле..
Она стала мученицей, пленным ангелом в аду своего чудовища-отца, словно бы сошедшего со страниц Маркиза де Сада.
Много пролитой крови было на руках Ченчи.
Но в историю он вошёл своим мрачным преступлением: насиловал свою дочь.
Часто держал Беа и братика, в подвале, в кандалах.
В итоге, ангел не выдержал мук, и в его сердце, разрывая грудь, проросли цветы… зла — убийство.
Меня однажды поразил фильм — Мученицы (2008).
Как эмпату, мне физически было дурно его смотреть. Своим бледным видом я перепугал моего смуглого ангела. А она перепугала меня: два бледных призрака, взявшись за руки на диване, смотрели кино…
По сюжету, некая секта учёных (религиозные фанатики), похищала девушек и истязала их, подключённых к датчикам.
По их теории, нечеловеческая боль пробуждала в теле что-то небесное (доказательство рая): тело сочилось светом и кровью.
Душа и тело, словно брат и сестра, трепетно прижались друг к дружке в уголке ада; глаза из бредили, видели рай..
Нечто похожее произошло и с Беатриче.
Символичное имя: что там Данте с его мультипликацией ужасов ада?
То, что пережила Беатриче… вот где ад.
Самый её портрет напоминает Царевну Лебедь Врубеля, правда?
Словно ангел, сама красота, Афродита, покидает людей, входя в вечерние волны моря, бросая прощальный взгляд на этот безумный мир.
Шелли отклонился от буквального следования истории: Беатриче не сама убивает отца-изувера.
Более того, в драме нет описания изнасилований, но между тем, общий ужас ужас происходящего поднят до апокалиптических высот.
Шелли, как родоначальник экзистенциальной пьесы (в этом смысле печально, что многие видят в трагедии, лишь романтическую пьесу начала 19 века), как декоратор театра в аду, «укрутил», как свет в комнате, тени событийности, ужаса, переместив их в слова: на устах героев пьесы, как на подмостках мира в конце времён — распинается и воскресает бог, и вновь распинается и умирает человечность и надежда, рушатся все ценности и мир словно бы замирает в невесомости, простёртый в пустоте, словно никому не нужное, израненное и смрадное существо.
Трагедией Шелли, восхищались Байрон, Уайльд, Бернард Шоу, Бальмонт, ставя её в один ряд с трагедиями Шекспира (в этом плане становится ужасно грустно, что Мэри Шелли знают гораздо лучше её гениального мужа: к слову, сама Мэри тяжело переживала этот момент).
Но мне интересно другое: читал ли Достоевский — Шелли?
Дело в том, что трагедия Шелли — предвосхищает Карамазовых.
Более того, если бы у произведений искусств были сны, то трагедии Ченчи, снился бы роман Достоевского.
Символично.. что Шелли писал свою трагедию, когда мама Достоевского была беременна им.
Здесь хочется нажать рецензию на паузу.
Читатель, откроющий трагедию Шелли, увидит незнакомое имя — Ли Хант: ему Шелли и посвятил трагедию.
Читатель прочтёт имя, и перевернёт страницу: ну, Ли Хант и Ли Хант…
Всё же есть водяные узоры судьбы и искусства, на которые мы до времени не обращаем внимания.
Ещё при жизни Шелли, многие находили сходство между ним и изображением Беатриче.
Отец Шелли, не был «Ченчи», но был тираном, попортив ему и Мэри много крови, да и сёстрам Шелли (к слову, одну сестрёнку звали — Мэри. Мэри Шелли).
Шелли дописывал трагедию в Ливорно.
Именно близ Ливорно, яхта Шелли попала в шторм и затонула.
Шелли был в Пизе у своего друга — Ли Ханта: он был последним, кто видел Шелли живым.
Шелли любил дом Ли Хантов, словно ребёнок, кувыркался, играл с детьми своего друга и его жены Марианны, которой он посвятил одну из своих лучших поэм — Сон Марианны.
У неё часто болела голова, и она любила откинуться в кресле, закрыть глаза и слушать как Шелли читает ей стихи, поглаживая её голову: стихи Шелли её исцеляли.
Для Марианны и Ли Ханта, настоящей трагедий была гибель Шелли: некоторые даже говорили, что неизвестно, кто больше переживал боль утраты: Мэри, или Марианна и Ли Хант.
Когда тело Шелли сжигали на берегу моря, его сердце из огня выхватил его друг Трелони (корсар).
Позже он передал его Мэри, но до этого.. оно некоторое время было в доме Ли Ханта и Марианны: они не хотели его никому отдавать: они лелеяли сердце Шелли, словно странного ребёнка-призрака.
В этом смысле потрясают тени гибели Шелли в трагедии «Ченчи», то тут то там, почти не к месту, мерцают образы грозы на море, шторм, обломки корабля и погибшего матроса..
Отжимаю паузу..
Вы когда-нибудь размышляли о том, например — а что, если бы среди братьев Карамазовых, была сестра?
Какой бы она была?
Как в романе Достоевского, все братья, так или иначе, виновны в убийстве отца-самодура, так и у Шелли.
Удивительно совпадают многие моменты в романе Достоевского и трагедии Шелли: изнасилованная юродивая и сын родившийся от неё, убивающий отца, словно призрак несчастной.
Ченчи изнасиловал дочку, доведя её, ангела, до юродства.
Даже образ «чёрта у Ивана», по своему мерцает в трагедии Шелли.
«Иван» — это старший брат Беатриче. Джакомо — вечно сомневающийся в себе, мире и боге, живущий чуточку отдельно от всех.
А кто же чёрт? Тут ещё интересней: это молодой монах, в которого.. влюблена Беатриче.
Если бы я ставил Ченчи в театре, я бы обыграл эту тему, пусть и не буквально (вроде Жан Кокто ставил трагедию Шелли) — чёрт, в сутане монаха, творит своё вечное зло под маской добра.
По сути, это центральный образ всей трагедии и Папа Римский выступает в роли «чёрта», за вознаграждение прощающий Ченчи его убийства, изнасилования и казнящий несчастную Беатриче.
По сути, Шелли делает экзсистенциальное сближение этой драмы и суда, с распятием Христа.
В конце трагедии, «наш римский Иван», даже захочет драться на шпагах — с «чёртом».
Чёрт у Достоевского, мечтал воплотиться в «семипудовую купчиху (первый, гротескно-забавный каминг-аут в литературе).
Чёрт в трагедии Шелли — желает скрыться от погони, сменить очередную личину: он вполне мог бы переодеться в женщину..
Как известно, в черновиках Достоевского, во второй части Карамазовых, Алёша должен был разувериться в боге, примкнуть к анархистам и совершить покушение на царя.
Т.е. прослеживается апокалиптика тройственного отрицания-убийства отца: земного, небесного, государственного.
Шелли следует этой же апокалиптической триаде: в трагедии, добро и зло — размыты и находятся как бы в невесомости: идеал многих псевдоинтеллектуалов и либералов: нет бога, нет и высшей морали: всё относительно, и добро и зло. То что выгодно мне — то и хорошо, то и мораль: Я — сам себе бог. Вполне себе демократия.
Ченчи у Шелли — это мрачная карикатура на бога, точнее, на его изувеченный образ, на ту жестокую и тлеющую свободу, которая занимает место бога, если его нет.
У каждого из нас есть мысли, которых мы стесняемся или боимся.
Но эти мысли есть, пусть и мимолётные, мысли-призраки: мир и души вообще населены призраками, и их гораздо больше людей, просто мы не всегда это замечаем.
В сердцах, мы можем и смерти пожелать кому-то и помыслить самый тёмный разврат.
А у Ченчи, жизнь души идёт в рифму с жизнью тела.
Что душа хочет и может, то она и делает, расправляя в мир свои тёмные крылья.
В этом смысле в трагедии Шелли потрясает эта апокалиптическая зримость души — падшей.
Очень современная проблема, на самом деле: если главное в жизни — Я, то мир, его страдания, лишь утоление этого Я, и душа фактически подстраивается рабски под самые инфернальные и мимолётные движения души, создавая адскую реальность: вполне себе рай толерантности, где душа и тело — равны, если бы не одно но: совершенно исключёны бог и небо из этой конструкции, более того, небо и бог - низведены до земного копошения, придавлены к грязи страстей и ложных свобод.
Истоки инфернальной свободы Ченчи и его разврата — просты и современны как никогда: он живёт в аду своей пустоты, и чтобы она его не жгла — а в грехе, и любовь жжёт, как заметил ещё Тютчев, — он словно бы выравнивает «атмосферное давление» в душе и жизни: ему словно причиняет боль красота и чистота Беатриче.
Она — воплощение его совести в мире.
Представляете? Реальный ад и кошмар для мерзавцев — встретиться со своей совестью из плоти и крови.
К слову, это проливает свет и на экзистенциальную и необъяснимую ненависть, противостояние между иными культурами, странами даже.
В трагедии «Ченчи» есть дивные сны искусства и рифм этих снов: например, жуткая аллюзия на Тайную вечерю… в аду, где Ченчи собрал гостей для радостной вести: его дети — погибли, и он пьёт вино, словно их кровь, к ужасу собравшихся.
Но все молчат.. Молчание вообще, главный персонаж трагедии.
Помните главу о Великом инквизиторе в Карамазовых?
Второе пришествие Христа… и тоже, в 16 веке, к слову, как и во время Ченчи.
И снова Христос оказывается ненужным, опасным: за него говорит инквизитор: людям не нужен ни бог, ни любовь, ни красота и свобода — им нужны суррогаты всего этого, приятные, карманные, не отягощающие совести.
Христос молчит…
В трагедии Шелли, вообще, всё молчит: любовь, разум, закаты над мрачным замком, далёкие звёзды, милосердие людей и бог.
И лишь на обезумевших, как лунатики на карнизе — устах изнасилованной Беатриче, похожей на несчастную Офелию, пленным мотыльком трепещут слова: боль и ад, которым нет адекватного выражения на человеческом языке, словно бог и ад, равно не могут сбыться в мире, и мучительно сплелись в единое целое.
Шелли, кроме того, ещё и удивительный психолог, не меньше чем Достоевский.
Он не только замыслил проследить удивительный процесс, как из кроткого ангела можно сделать демона, пусть и трагического прекрасного, но замыслил показать, что мучительная рефлексия души, может быть продолжением, фантомными болями внешнего насилия.
Шелли создаёт герметизм пространства души и микрокосма её трагедии: мы видим чудесные превращения, которые не снились и Кафке: свет — может быть расщеплён, распят до тьмы, и тьма — может сгуститься до света.
Читатель буквально кожей души ощущает эти «шёпоты и крики» света и тьмы (как сказал бы Бергман), которым нет исхода, им некуда жить.
В этом смысле просто поражает в трагедии некий пантеизм сострадания: брат Беатриче молится перед свечой, колеблемой у окна, о гибели отца, и душа его словно покидает тело и сливается с трепетом стихий: грозы и ночи; эта обнажённая душа ощущает душу убитого отца, стоящую перед богом… и видит, что эта душа Страдает, в ней ещё тлеет свет, и со стороны может показаться, что он молит о смерти света, себя, сестры, ибо все души перед господом — одно.
И вот такое чудо описал… атеист Шелли. Поразительно (правда, чтобы это увидеть в пьесе, нужна чуткость прочтения).
И обратный рефрен: изумительное место, где Ченчи, наедине с собой, молит, взывает к богу, которого.. искренне путает с дьяволом (впрочем, для кого добро и зло относительно, это закономерно).
Он просит бога о разврате и помощи в грехе, и.. боится себя же, словно ангел в нём, в смирительной рубашке крыльев, бредит и мечется в темноте.
Апокалиптика трагедии нарастает к концу, апогеем чего можно назвать сон Ченчи, сравнимый по размаху, с таинственным сном Раскольникова о трихинах, вселяющихся в людей.
Ченчи не просто замыслил изнасилование дочери. Ему этого мало.
Для него, тело дочери-ангела, это образ божьего храма, который он хочет осквернить, чтобы он зарос травой и ветром, но, главное, чтобы в сердце Беатриче — умер бог, чтобы она возненавидела бога в своих нечеловеческих страданиях.
Тело — храм бога, он разрушил, и душа Беатриче, словно бы стала бесприютна пред вечностью и обнажена до ада, бессмертия (запятую можно и убрать, она мигает как одинокий фонарь пустой ночной улочке).
Шелли чудесно выразил это:

Нельзя порочить лучший образ бога,
Блуждающий в печали по земле..
Ченчи задумал настоящий апокалипсис (у него есть хорошие последователи, если оглянуться на некоторые современные страны, возомнившие себя Великими Инквизиторами и богами) — то, что полыхает у него в душе — должно охватить целый мир.
В некоторой мере, ад инцеста, это экзистенциальный акт суицида: желание разбить зеркало, последний блик «образа и подобия бога», отражённый в крови дочери.
У Достоевского, неискупимым грехом пред богом, является насилие над ребёнком: в нём чистота и образ самого бога.
Шелли в этом плане идёт дальше и сближается с Андреем Платоновым, у которого в пронзительном рассказе «Алтеркэ», есть жуткий символ сексуального насилия над ребёнком-Христом.
Для Шелли, тема насилия интересовала не меньше, чем для Достоевского и Платонова.
Один из самых пронзительных эпизодов в его творчестве в этом качестве, перекликающаяся с Ченчи, это его гениальная поэма «Лаон и Цитна», где прекрасную юную девушку насилует эдакий дьявол в образе человека, после чего на свет появляется трагический ребёнок: дитя тьмы и света.
Так куда же идёт Ченчи, в своём сне наяву? В ад, и чуточку дальше.
Он сладострастно мечтает, что Беатриче зачнёт от него ребёнка, эдакого Антихриста, и когда его, Ченчи, уже не будет, он всё же мрачно будет жить в ребёнке, мучая несчастную Беатриче своим подобием, когда ребёночек будет сосать молоко на груди матери а потом.. повзрослев, изнасилует мать.
Здесь уже апокалиптика де Сада, где мать — образ природы, чистой красоты, которая должна была спасти мир.
А кто спасёт красоту, Фёдор Михайлович?
Но в этом плане, и тёмное желание Беатриче убить отца — она хочет убить себя, но боится пред богом, — является неким фотографическим негативом суицида: в них общая кровь, а в Беа — вдвойне.
Внимательный и чуткий читатель подметит, что в трагедии, Шелли делает смутный намёк на то, что во время суда над Беатриче, она была.. беременна.
Можно ли любовью, на планете-ад, взрастить рай?
Беатриче бы смогла.
Беатриче и Шелли, предвосхитили известную мысль Сартра: ад — это другие.

Пред совестью своей, она возникнет тем, чем она покажется другим
Шелли показывает, что духовное насилие может быть не менее ужасным, чем физическое.
Чечни, инфернально измывается над Беатриче, говоря ей, что весть о её страшном грехе, уйдёт в народ, и в каждом окошке ночном, зажжённом, на каждой площади, она будет вновь и вновь насиловаться отцом и презираться: Шелли воссоздаёт пейзаж ада, как бы обставленный тысячью зеркал.
И, наконец, шедевр Шелли — пятый, заключительный акт, которым так восхищалась Мэри Шелли.
Сцена в суде, опять же сближающая трагедию с Карамазовыми. Только у Шелли она в несколько раз выше, и в ней апокалиптика Андрея Платонова.
Представьте себе земной суд над беременной… богоматерью (Шелли усложнил до предела экзистенциальный образ: не ясно, кем беременна Беатриче — богом, иди дьяволом: всё зависит от любви и прощения, всё как в жизни), глумление над нею, как над сыном её, только раны не телесные, а душевные, от слов.
Вот она заплакала и опускается на колени, обессиленная. У неё начались роды, но глумление и ад продолжаются, усиливаются и ребёнка тащат из неё — железными клещами, увеча его и как бы распиная.
Этого в трагедии нет, но как и в творчестве Платонова, Цветаевой и Набокова, есть как бы водяные и тайные знаки, прорывающий текст в 4-е измерение. Но для этого нужна особая чуткость к тексту. Творческий лунатизм.
Итак, вот тайный образ Шелли — распятая красота.
И всё же, Беатриче излучает свет у порога тьмы.
Тело разрушено и осквернено и в храме тела, словно бы заросшем травой и цветами, словно бы летают ласточки: дуга Беа, не сломлена.
В душе, перенёсшей такие нечеловеческие страдания и не утратившей бога, не ожесточившейся на мир, сокрыта быть может последняя тайна любви и спасения мира.
Читать далее
58 понравилось
0
10,6K
AnastasiyaKazarkina
26 февраля 2024
Любовь не спасёт мир.
Глубоко, так глубоко, что совершейнейшая бездна.

Автор в декорациях любви между двумя молодыми людьми и восстания рабов рассказывает всю историю мира.

Во вступлении Шелии указывает, что создание поэмы навеяно Французской революцией и её последствиями, наполеоновскими войнами и реставрацией Бурбонов.

Но я в этом контексте поэму не воспринимала. Во время чтения у меня возникали ассоциации войн, восстаний и борьбы за права угнетенных вообще, без привязки к каким-либо историческим событиям.

Шелли начинает поэму с эпизода борьбы орла со змеем. Что само по себе в культуре и литературе достаточно прочная аллегория борьбы добра со злом. Однако, когда орёл одерживает победу и змей брошен в пучину вод, героя Шелли охватывает невыразимая тоска. И далее он объясняет причину этого чувства.

Во-первых, змей добирается до берега и продолжит свою жизнь, а соответственно деяния, на земле, среди людей. Конечно будет отравлять их сердца. Во-вторых, Цитна как олицетворение любви проявит к поверженному змею милосердие и пригреет его на своей груди. Трагедия ситуации в том, что истиная любовь не может поступить иначе. Истиная любовь есть прощение и принятие. Однако способно ли милосердие изменить зло в самой его сущности не уподобляясь ему в методах борьбы?

Второй раз с этот вопрос возникает в поэме в картине самого восстания рабов. Когда Лаон пытаясь остановить кровопролитие революции говорит о том, что ненависть к врагам, даже казалось бы праведная, не приближает счастье, а лишь умножает горести. И поступает с Тираном так же, как Цитна со змеем. Лаон запрещает лишать того жизни и отпускает. И естественно Тиран подкопив силы и подсобрав союзников возвращается.

Кроме того, образ Цитны, особенно с мечом на коне, вставал у меня ассоциацией с Жанной д'Арк. Светлая, практически святая, хрупкая и женственная, но невероятной душевной силы. Вдохновляющая свой народ.

Словами Цитны Шелли в поэме много говорит об униженом положении женщин. О том, что через бесправие женщины мужчина равняет себя с Тираном, против которого борется. А значит истиная свобода достижима только в условиях общего равенства.

Мне понравилось, как Шелли показывает силу и живучесть идей и убеждений. Однажды зародившись в уме они остаются с человеком навсегда. Даже если он удаляется от социума в отшельники, даже если он боится, стыдится или по каким другим причинам не способен их выразить вслух. И как достаточно одного лишь человека, оформившего идею в слово, жаждущего эту идею воплотить, кричащего о ней, чтобы мигом вспыхнули тысячи молчащих, встали, взяли в руки оружие и... Начали за свою идею умирать и убивать.

При этом смотрите, что характерно, такой силой и живучестью ведь обладают не только идеи свободы, равенства и братства. Так же легко вспыхивают идеи например рассового или религиозного превосходства.

О религиозном превосходствое, но скорее, о религии как опиуме для народа, Шелли тоже пишет в своей поэме.

Шелли был атеистом, однако, как мне мнится, атеизм вот такой, социалистический-революционный, был скорее связан не с отрицанием существования бога, а с борьбой с его наместниками на земле. С людьми, проповедующими в вере покорность тирании, смирение в рабстве, терпение в муках пред лицем не бога, нет. Пред лицем не Господа, а господина.

Люди, измученные голодом, жаждой, болезнями обращаются каждый к своим богам за утешением, поддержкой, милосердием. За тем, что в принципе и должна содержать в себе религия, - за любовью. В ответ на мольбы же получают обвинения, злорадство: "вот чего вы добились своей революцией, своим желанием свободы, восстали против воли божьей"...

Служителями культа назначены виновные в бедах народа - Лаон и Цитна. И Лаон в образе истинного праведника является пред Тираном и народом, выдаёт Цитну, потому как верит обещанию Тирана отпустить её, ибо любовь верит в праведность и бесконечно даёт лжи шансы на исправление.

Лаон и Цитна восходят на костёр и после смерти наконец обретают то, о чем мечтали и к чему стремились - покой, всепоглащающую любовь и свободу.

Но искупительная ли их жертва для народа? Один республиканц убивает себя сразу же после того, как влюбленные были сожжены. Зачем он сделал это? Не вынес вины причастности к казни, осознал её преступность или же понял, что идеи равенства каждого с каждым, свободы и любви не достижимы в этом мире, а достижимы только в том?

Зачем же орёл сбросил змея, а не убил его? Не мог уподобиться злу, верил в возможность змея стать орлом? Или добро не может существовать без зла? Не потому что друг друга уравновешивают, а потому, что без несчастия не познать всю полноту счастья, без боли не понять всю ценность здоровья, без существования угнетенных и обездоленных не вызвать в одухотворяющего желания оказать помощь.

Читать далее
44 понравилось
5
413
laonov
14 октября 2017
"Любить — безумие, если только не любишь безумно"
и тут Заратустра взглянул вверх, потому что услышал над собой пронзительный птичий крик. И что же! Описывая широкие круги, парил в небе орёл и нёс змею, но не так, как носят добычу: змея обвивалась вокруг шеи его, словно подруга.
«Это звери мои!» — сказал Заратустра и возрадовался в сердце своем.
Опаснее мне быть среди людей, чем среди зверей, опасными путями ходит Заратустра. Пусть же ведут меня звери мои!
(Ницше. "Так говорил Заратустра")
Данные строки Ницше имеют непосредственное отношение к поэме Шелли, ибо в самом её начале девушка наблюдает как в грозовом рассветном небе борются змея и орёл, но девушка, ещё не понимая смысла происходящего, переживает за орла, но мгновением позже, когда раненая змея падает в море и девушка нежно прижимает змею к своей обнажённой груди - сокровенный образ Шелли : разум сердца, - всё проясняется, ибо однажды, инфернальное и мудрое, пало с небес на землю словно утренняя звезда и светлый демон, и миром во мраке стал править сон разума, порождающий чудовищ - сон сердца, предшествуя сну разума, допускает насилие над разумом, - и всё подлинно доброе, светлое, стремящееся к познанию и любви, стало пресмыкаться подобно змее, а зло, нацепив на себя маску добра, стало торжествовать.
Сам Ницше, в своей юности любивший пылкие, свободолюбивые судьбы Шелли и Байрона, позже к ним охладел, говоря о том, что "раса Шелли" ( ах! при словах "раса Шелли" вспыхивает видение какой-то сиреневой далёкой звезды, населённой райскими, полупрозрачными крылатыми существами), невозможна на Земле, ибо необычность таких людей обречена на смерть в холодном и тёмном климате законов общества.
Ницше пришёл к идее ниспровержения морали и возвышения чувства жизни, как воли к власти в неких сверхчеловеках, сокрушающих всё то, всех тех, кто противится этому, тем самым приближаясь к образу Великого Инквизитора Достоевского, но сбросившего, словно в конце Мастера и Маргариты свои кроткие одежды, и расправив широкие и тёмные крылья демона, ибо голосом демона говорил Инквизитор в самом конце своей властной речи с Христом.
Для Шелли, с его "ницшеанским" ниспровержением морали и бога, перестраховавшегося, сделав бога и мораль : жизнью, ибо как и для Камю, для Шелли жизнь и есть мораль. Кто всего не отдаёт, всего и не получит, чувство полноты жизни выразилось в воле к... любви, и лишь в этом смысле, с другого берега мысли, Шелли близок мысли Ницше о том, что "всё, что делается из любви, совершается по ту сторону добра и зла.

Дальше...
Но в поэме Шелли добро и зло могут меняться местами, ибо добро, в своём сизифовом бунте свергая зло, просто занимает его место, и зло, поверженное, впервые чувствует боль и страдание мира, своё страдание в мире, становится добром и жаждет праведного бунта.
В этом смысле образы змеи и орла, небесного и земного, бога и дьявола - не абсолютны; абсолютна лишь одна любовь.
Но как понять, что есть добро, а что есть зло, если эпохи, религии, государства, темно склонились над тобой, надев маски улыбок и добра?
У Шелли есть маленькая поэма "Маскарад анархии", сокровенно связанная с данной поэмой.
Её идею ненасильственного бунта позже восприняли Махатма Ганди и Лев Толстой( литературоведение ещё ждёт исследование духовного сближения Толстого и Шелли).
Бунт, в идеале, должен начаться с бездны души человеческой и закончиться словом живым, ибо подлинное счастье, как и зло, не "в среде вокруг нас", а в нас самих, просто нужно уметь посмотреть в бездну ближнего и свою, осветив её светом и словом, а иначе каждая революция и бунт обречены.
Избыток зла порождает добро пишет Шелли, а значит, нужно инфернально приблизиться к бездне и злу и... поцеловать тёмные уста бездны. Нужно возлюбить зло и добро в равной мере.
В своей поэме, Шелли, расщепляя -словно луч - образ одного из величайших бунтарей в истории- по Камю, - Христа, выводит дивные образы Лаона и Цитны, брата и сестры, полюбивших друг друга и поклявшихся освободить человечество от тирании и зла, Инквизитора, подмявшего под себя целый мир.
Словно в фильме "v значит Вендетта", они бросают вызов тирану, мировому порядку, но бунт развивается в миноре трагизма. Улыбающиеся маски падают, и зло, бездна, обнажают свой пламенеющий над миром лик.
Неким подсмотренным сном перед читателем проносится прекрасный образ женщины-воина с мечом на тёмном коне, Валькирии, освобождающей женщин от рабства, эмансипируя самую женственную душу человека... проносится её пленение и сексуальное насилие над ней, над красотой, что должна была спасти целый мир : красота сходит с ума...

Жизнь уже кажется бредом и сном, ибо в средние века вновь явился Христос, как и в легенде о Великом Инквизиторе Достоевского, но в образе женщины, красоты, обречённой на сожжение, на очередную мучительную казнь.
Христос, этот великий бунтарь, умерев однажды, пробудился в грядущем в душах поэтов, борющихся словом и красотой с мраком и злом.
Лаон и Цитна - это идеал живой поэзии в действии и силы любви, побеждающей даже смерть: любопытна перекличка между поэмой Шелли и "Ангелом смерти" Лермонтова, вплоть до "посвящения" любимой женщине, места действия, и если у Лермонтова женщина, Ада - это ангелический и тихий образ природы, которую хочет, но не может любить главный герой - для этого нужно умереть, то у Шелли любовь Лаона и Цитны - это Ангел Жизни, природа и человек в тёплом слиянии. Поэма Лермонтова это скорее апокриф, прошлая жизнь таинственной любви Лаона и Цитны: интересно, читал ли Лермонтов Шелли?
Перед читателем нежным цветением строк вспыхивают зарницы-образы идеальной любви человека к человеку, человека к человечеству и миру, ибо в каком-то эдемическом обмороке любви к жизни, наши герои не могут не то что убить ближнего, но даже дать померкнуть ласковому горизонту "дальнего", т.е., они размышляют о вегетарианстве и любви к милым животным, к этим отверженным всеми религиями из понятий "ближний и дальний".
В Книге Бытия Бог завещал в Эдеме Адаму и Еве питаться растительной жизнью, плодами с деревьев... вот наши герои и взрастили в себе утраченный Эдем, и потому несут в мир лишь свет и любовь, в отличие от тех, кто желая добра, ждёт исподтишка, как за него и за его молчащее добро будут умирать боги и люди.
В этом смысле любопытно сравнить две мысли Достоевского и Шелли
Достоевский : Последнее развитие личности должно дойти до того, чтоб человек нашёл, осознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты своего "Я", - это как бы уничтожить это "Я", отдать себя целиком всем и каждому беззаветно.
Это-то и есть рай Христов.
Шелли : любовь - это выход за пределы своего "я" и слияние с тем прекрасным, что заключено в чьих-то, не наших, мыслях, деяниях или личности. Чтобы быть истинно добрым, человек должен обладать живым воображением; он должен уметь представить себя на месте другого и многих других; горе и радость ему подобных должны стать его собственными.
С разных берегов одной и той же мысли, Шелли и Достоевский протянули друг к другу руки, ибо душа, почувствовав себя в другом, и оглянувшись на свое стоящее на "берегу" тело, и правда сумеречно видит, как его "я" уничтожается", а точнее, нежно срастается с "Я" другого. Христос, идя по воде, выразил это проще : я есть ты, я в тебе, а ты во мне.
Но в поэме, как и в нашем мире, полыхает не рай Христов, но Ад Христов, в который сходят лишь смелые сердцем, порой принимая уже не грехи мира на себя, но его пороки.
В поэме есть одна инфернальная и пикантная тема - инцест.
Но, позвольте, разве все мы не потомки Каина, ибо от него и его сестры произошло человечество.
Лаон и Цитна - это новые Каин и Ада, его сестра, вот только они назвали братом и сестрой не только друг друга, но и всё человечество, пролив за них свою кровь, словно бы искупая свои и чужие грехи.
Метафизика инцеста, как совершенного слияния двух существ ( с любимыми не расставайтесь, всей кровью прорастайте в них!), некое мистическое единство описано и в Вагнеровской "Валькирии" ( как и в поэме Шелли, родителей брата и сестры - Зигмунда и Зимглинды, - убили злые силы, и разлучённые в детстве, они влюбились друг в друга повзрослев, родив избранного - Зигфрида), и в Набоковской "Аде".
Любопытно отметить, что отец брата и сестры в "Аде" - Демон. Насильник Цитны, от которого она зачала - тоже "демон". А кто отец самих Лаона и Цитны? Это самая страшная тайна поэмы.
Ницше писал : "надо иметь в себе хаос, чтобы родить танцующую звезду". Лаон и Цитна - танцующие звёзды.
Инквизиторский костёр, на котором их сожгут - путеводная живая звезда взошедшая в ночи мира.
Ребёнок Цитны, танцующий перед троном демона-тирана, на глазах у сжигаемых Лаона и Цитны - тоже звезда, почувствовавшая в себе голос матери, упавшая на колени звезда, плачущая звезда...
Но если у Набокова отношения мистических брата и сестры - слияние неба и земли, - овеяны тёмным ароматом инцеста, эротики, то у Шелли отношения брата и сестры окрашены в эдемические тона.
Поэма Шелли вообще сокровенно связана с "Адой" Набокова, и тень Перси Шелли даже промелькнёт в самом романе, и брат Ады устроит с ним драку. Так Набоков "отомстит" за идеальный, небесный образ любви брата и сестры.
Но на этом Набоков не остановился, и совершил одну из величайших подлостей, перекрывающей все его нежные глумления над Достоевским : Набоков зло глумится над трагической смертью Шелли, утонувшего в море : к Перси подходит человек с бутербродом с икрой в одной руке - символ рыб на дне моря, - и бокалом вина "Геро", в другой руке - в мифе о Геро и Леандре, Геро зажигала "маяк", и Леандр плыл к ней ночью через пролив Геллеспонт, но однажды огонь потух и он утонул, так и не доплыв до своей любимой, как и Шелли, плывший к своей Мэри.
Далее, Перси предсказывается скорая смерть в июле - Шелли утонул в июле, - и злая карикатура на его знакомство с Мэри.
Оставим всё это на совести Набокова и закончим нашу рецензию нежной перекличкой поэмы Шелли с романом "Орландо" Вирджинии Вулф.
В экранизации "Орландо" 1992 г. с неподражаемой Тильдой Суинтон, главная героиня встречает на вечернем вересковом поле Шелмердина ( дивное слияние Шелли и Байрона), и влюбляется в него под синим течением западного ветра ( отсылка к стиху Шелли).
Вирджиния Вулф любила поэзию Шелли, да и его самого, удивительного андрогина, в ком нежно слилось мужское и женское начало, может именно поэтому проницательные сценаристы фильма вложили в уста Шелмердина, проснувшегося утром в постели обнимая спящую Орландо, строчки из "Лаона и Цитны" : лишь только я тебя во сне увижу, как сразу пробуждаюсь я..."
Безусловно, тень Лаона и Цитны, нежного слияния мужского и женского, присутствует и в романе Вулф, героиня которого, начав жить в средние века в образе мужчины, постепенно превращается в женщину, словно женщина - это высшее качество человека, душа жизни, чувствующая чужую боль и радость, как свои собственные.
Зачавшая от "Шелли" Орландо, словно в ласковом сне, несётся сквозь века, проживает века, борясь с несправедливостью мира, и вот, в Англии 20-го века, однажды открывается дверь, Орландо-Вирджиния входит в свой кабинет, и пишет книгу о своей жизни - "Орландо".
Лаон и Цитна разлучаются, встречаются во сне, любят, борются против зла, их уста, сердца и жизни - сливаются в одно, Цитна превращается в "Лаону", тем самым влюблённые как бы сливаются даже в имени и слове, но их разлучает сон жизни - смерть, но их души, их дела, имена, несутся сквозь века, продолжая любить друг друга и мир, любя друг друга в разных образах, именах, уже почти не помня кем они были...
В романе и фильме "Орландо", Саша, дочь русского посла в 17-м веке, в которую был влюблён Орландо, спрашивает его : у тебя есть братья и сёстры?. Грустный ответ Орландо : Нет у меня никого.
Однажды, где-то в России 21-го века, в комнате открылась дверь, вошёл молодой человек со странным именем laonov, и написал всё это о Шелли, Вирджинии Вулф, Лаоне и Цитне...
Друзья, оглянитесь : они не умерли, их дела и слово - живы, и многие из нас являются духовными сёстрами и братьями Шелли, Вулф, Набокова и Достоевского... а значит, братьями и сёстрами любви и добра, - или как сказал бы Александр Блок, заменивший "любовь", на "добро", в строчке из "Лаона и "Цитны" : мы все дети добра и света, - продолжая свою борьбу против зла и насилия в мире.
p.s. Если вас заинтересовала поэма и вы желаете узнать о ней более подробно и не в столь лихорадочном и тёмном стиле данной рецензии, то можете обратиться к моей статье на ЛЛ.
Читать далее
24 понравилось
1
1,6K