Вокруг света - за погодой. Новичок в Антарктиде

МОРСКОЙ ВОЛЧОНОК
Об Иване Тимофеевиче Зырянове я уже рассказывал в первой части повести.
Ещё на станции Восток товарищи мне говорили, что слышали от него удивительную историю, связанную с его дочкой. Но тогда мне не удалось «выжать» из Тимофеича эту историю, слишком он был занят работой и очень уставал. На «Оби» же Тимофеич отоспался, отдохнул и как-то за своей любимой чашкой чаю припомнил один из самых волнующих периодов его жизни…
После войны, которую молодой авиамеханик Зырянов закончил с двумя боевыми орденами, судьба забросила его на Дальний Восток, в порт Находку. Вернее, в порту он был прописан, но почти все время проводил в море, работая старшим механиком сначала на грузовом теплоходе «Иван Санников», а впоследствии на сухогрузе «Севастополь». В 1949 году на Тимофеича обрушилась большая беда: после тяжёлой болезни умерла жена, оставив мужу дочурку Светлану, крохотное существо, не достигшее ещё трех лет. Остался моряк один с ребёнком на руках.
— Пришёл я на судно, — рассказывает Тимофеич. — Так и так, ребята, не могу жить без дочки, решайте. Может, примете в экипаж?
Капитан Иван Гаврилович Чупров был суровый, но очень справедливый и добрый человек. Он сказал: «Берём, ребята?» И все, как один, сказали: «Берём!»
И стала она плавать вместе с нами. Судовой плотник сделал Светлане такую кроватку, что ни в одном магазине не купишь: красивую, удобную, надёжно ограждённую — Охотское море очень бурное. Светлана быстро научилась на неё забираться и отлично, как настоящий моряк, переносила качку. Ну и я привыкал к новой жизни, не простое дело хоть в какой-то степени заменить крохе маму: одевал, купал, играл с ней. Вскоре Светлана не только уже одевалась сама, а даже прибирала каюту. Не столько, конечно, порядок наводила, сколько по углам мусор разметала, но очень гордилась своей работой.
В каждой каюте она была желанной гостьей, везде её баловали. Наш старик кок пёк для неё всякие пирожки и печенья, радистка Люба Ульянцева подарила ей старый приёмник, который Светлана вертела как хотела.
Светлана особенно привязалась к капитану «дяде Ване» и машинисту Марку Ивановичу. Между ними она делила своё свободное от сна время. Во время вахты Марка Ивановича она спускалась в машинное отделение слушать сказки, которых тот знал множество. К сожалению, излагал их Марк Иванович на таком языке, что, когда Светлана, вся перемазанная, возвращалась в каюту и пересказывала услышанное, у меня иной раз волосы вставали дыбом. Постепенно, однако, все привыкли при Светлане быть сдержаннее на язык, тем более что она своей детской непосредственностью могла загнать в тупик кого угодно. Раз кто-то возьми и брякни: «Скотина и трепло твой Петька!» И Светлана тут же бежит выяснять: «Дядя Петя, а почему ты скотина и трепло?» — «Кто сказал?!» — «Дядя Коля». И начинаются неприятные объяснения.
Очень любила дочка сидеть в каюте капитана, пить лимонад и беседовать о жизни. За столом у неё было своё место, рядом с капитаном. На судне все знали об этом, и «забронированный» за Светланой стул никто не занимал. Однажды она согнала со своего стула начальника политотдела пароходства. Вежливо, но безапелляционно она заявила: «Дядя, уходи, это моё место!» Тот был страшно удивлён и даже шокирован, но под общий смех уступил место «даме». Во время приёмов она вела себя сдержанно, следя лишь за тем, чтобы окурки не бросали мимо пепельницы. Светлана была очень строга, не один недостаточно культурный «дядя» багровел, когда его уличали в разных грехах — причём во всеуслышание. Но все послушно выполняли её указания, а уходя, почтительно прощались: «До свиданья, Светлана Ивановна!»
Пыталась она перевоспитать и своего любимого «дядю Ваню». Капитан курил трубку, а Светлана хотела приучить его к папиросам: «У папы есть, я принесу». Иван Гаврилович сопротивлялся, тогда она стащила у него трубку и спрятала. Еле нашли.
Во время сеансов кино в зале стоял стон от её комментариев: «Дяди, приготовьтесь, скоро будете смеяться!» или: «Ой, сейчас его убьют, будет очень страшно!»
Так и жила Светлана на корабле, который стал её домом. Не любила ходить на берег в гости, скучала по судну, тормошила меня. «Пошли домой!» Любила только бывать у Наташи, дочки моего друга Николая Наумовича Громова, линейного механика пароходства. Дочку свою, как и я, он растил без жены, с той только разницей, что на берегу.
Однажды, когда нам предстоял тяжёлый рейс, Громов уговорил меня на две недели оставить Светлану у него. Первый день она провела спокойно, а потом начала плакать: «Хочу в море!» Не спала ночами, потеряла аппетит и так тосковала, что Громов дни считал до моего возвращения. Застал я Светлану исхудавшей и очень возбуждённой. Не дав мне и слова сказать, тут же оделась, побежала на судно, проверила, все ли в порядке, здоров ли «дядя Ваня» и проспала в своей каюте чуть ли не сутки. Больше я её ни разу нигде не оставлял, хотя мать в каждом письме писала: «Будь серьёзнее, что ты мне морячку растишь, отдай внучку!»
Но я все не решался, не мог от сердца оторвать; думал, что она ещё долго будет со мной. Проплавали мы вместе всего три года. А получилось вот что. Шли мы из Петропавловска домой, в проливе Лаперуза попали в сильный шторм и решили переждать его в японском порту на Хоккайдо. Когда местные власти нанесли визит нашему капитану, в каюте их, конечно, «принимала» Светлана. Об этом узнали корреспонденты, и на следующий день к нам на борт явилась женская делегация, которая преподнесла «хозяйке судна» кимоно, цветы и разные игрушки.
А через некоторое время в Находке мне показали японскую газету, в которой довольно мило рассказывалось о Светлане, но с неожиданным выводом — в СССР, мол, не хватает детских учреждений, и поэтому моряки вынуждены плавать с детьми. И мне сказали:
— Тимофеич, дорогой, мы все понимаем, но и ты пойми нас…
Пришлось мне взять отпуск и отвезти своего «морского волчонка» к матери в Мариуполь, где она жила вместе с братом, работающим на Азовстали. Проводы Светлане устроили, как уходящему в отставку адмиралу: подарили полную матросскую форму, разных сувениров, конфет — еле увезли… Приехали в Мариуполь, а Светлана только успела оглядеться — бегом к морю. Сразу стала пользоваться у сверстников огромным авторитетом! Она смотрела на проходящие суда и рассказывала, где мостик, бак, полубак, каюты. Сверстники только рты раскрывали. И про китов, что в Охотском море видела — показывая руками, какие они, киты, огромные.
Так и осталась в Мариуполе, полюбила бабушку, и началось её настоящее детство…

Первое впечатление самое верное? Чушь! Убеждён, что этот афоризм просто словесная красивость, порождённая поверхностным умом. Первое впечатление редко бывает верным. Это было бы даже обидно для человека — быть сразу понятым, словно ты не венец творения, вершина и гордость живой природы, а только что продравший глаза и с тупым изумлением взирающий на мир щенок.
Есть две возможности понять человека: либо пережить вместе с ним острую ситуацию, либо съесть пуд соли. Лучше, конечно, острая ситуация, но ведь не всегда под рукой окажется более или менее подходящий пожар или наводнение. Надёжнее всего соль. Проживёшь с человеком кусок жизни, увидишь, как он работает и как относятся к нему люди, над чем он смеётся и что его печалит, и, может быть, поймёшь его. Во мне всегда вызывает сочувствие работник отдела кадров, которому для понимания человека выделяется от силы десять-двадцать минут. Согласитесь, что нужно обладать проницательнейшим умом, чтобы за столь ограниченный отрезок времени определить, кто к тебе явился на приём — гений или прохвост.
Вот почему кадровик вынужден верить не человеку, а его документу — человека в дело не подошьёшь…
Итак, не доверяй первому впечатлению, читатель, и тебе не придётся себя упрекать, как пришлось автору этих строк.

В радиорубку я зашёл в тот момент, когда радист, он же по совместительству почтмейстер Востока Гера Флоридов, вываливал из мешка на стол груду писем.
— Родные? Поклонницы? Деловая почта? — поинтересовался я.
— Филателисты… — горестно вздохнул Гера. — На неделю обеспечили работой…
Сотни писем со всех континентов! Часа два я просидел над ними, умилялся, возмущался, смеялся и плакал. Ну и корреспонденция! На что только не шли филателисты, чтобы заполучить в свои коллекции штемпель станции Восток! Как засвидетельствовал Гера, письма делятся на четыре группы.
Умоляющие: «Я очень надеюсь, очень, очень, что вы не откажете мне, при всей вашей колоссальной занятости, поставить свою печать на мой конверт. Я так буду вам благодарна! Дженни Харрис, Бирмингем, Великобритания». Удовлетворено.
Чрезмерно требовательные: «По получении сего прошу выслать два конверта антарктической экспедиции со штемпелем станции Восток. Штемпели надлежит ставить…» (даётся указание, как и в каком углу конверта синьор А. Родригес из Каракаса желает видеть печать). Отклонено — фирменные конверты весьма дефицитны.
Трогательно-наивные: «К Вам, продолжателям дела Беллинсгаузена и Лазарева, выдающимся героям Антарктиды, обитателям полюса холода, обращаются юные филателисты города Куйбышева! Просим не отказать в нашей просьбе и поставить печати на прилагаемые марки. Миша, Таня, Капа, Витя». Удовлетворено.
Уважительные: «Милостивый государь, так как я коллекция Антарктида почтовый штемпель я спрашивать Вы послать меня почтовый штемпель базис Восток. Благодарить вы преданный Вам успех ваш экспедиция. Баккер, Голландия». Удовлетворено.
Удивительное это племя — филателисты!

С двух разных сторон к Южному полюсу ринулись два великих путешественника: англичанин Роберт Скотт и норвежец Роальд Амундсен. Но если об экспедиции Скотта знал весь мир, то о намерениях Амундсена никто не подозревал, кроме умевшего хранить тайну экипажа «Фрама», доставшегося Амундсену в наследство от Нансена, и гренландских собак, давших обет молчания. Поэтому Скотт не торопился — это обстоятельство и сыграло трагическую роль в его судьбе. Когда он узнал о своём неожиданном сопернике, было слишком поздно — норвежец опережал англичанина на добрую сотню километров. К тому же Роберт Скотт, как истый представитель Альбиона, сделал ставку на лошадей, а Роальд Амундсен — на собак. И в заочном поединке победили собаки — маньчжурские пони Скотта пали, не выдержав борьбы со льдом. А Скотт и его товарищи вынуждены были сами впрячься в сани, в то время как экспедицию Амундсена к полюсу мчали собаки…
Вот что пишет Стефан Цвейг о безмерно трагической для Скотта минуте, когда он ценой неслыханных мучений достиг полюса: «…чёрный флаг, прикреплённый к поворотному шесту, развевается над чужой, покинутой стоянкой: следы полозьев и собачьих лап рассеивают все сомнения — здесь был лагерь Амундсена. Свершилось неслыханное, непостижимое: полюс Земли, тысячелетиями безлюдный, тысячелетиями, быть может, с начала начал, недоступный взору человеческому, — в какую-то молекулу времени, на протяжении месяца открыт дважды. И они опоздали — из миллионов месяцев они опоздали на один-единственный месяц, они пришли вторыми в мире, для которого первый — все, второй — ничто! Напрасны все усилия, нелепы перенесённые лишения, безумны надежды долгих недель, месяцев, лет».