Закат Европы. Том 1

Слово «Европа» следовало бы вычеркнуть из истории. Не существует никакого «европейца» как исторического типа. Глупо в случае эллинов говорить о «европейской древности» (значит, Гомер, Гераклит, Пифагор были «азиатами») и об их «миссии» культурного сближения Азии и Европы. Это слова, заимствованные из поверхностной интерпретации географической карты и никак не соответствующие действительности.

Одно только слово «Европа» с возникшим под его влиянием комплексом представлений связало в нашем историческом сознании Россию с Западом в некое ничем не оправданное единство.

Здесь, в культуре воспитанных на книгах читателей, голая абстракция привела к чудовищным фактическим последствиям.

Олицетворенные в Петре Великом, они на целые сто летия извратили историческую тенденцию примитивной народной массы, хотя русский инстинкт с враждебностью, воплощенной в Толстом, Аксакове и Достоевском, очень верно и глубоко отмежевывает «Европу» от «матушки России»

Группа пуритан, переселившаяся в XVII веке в Новую Англию и решительно порвавшая с собственным европейским прошлым, дождалась-таки по прошествии трех столетий своего часа, чтобы расширить рамки эксперимента до европейского прошлого вообще.

Тактика эксперимента мастерски сочеталась с его стратегией: надо было смертельно запугать Европу призраком политического коммунизма, грозящего с Востока оскалом непрерывных репрессий, чтобы она инстинктивно бросилась в объятия другого призрака, сулящего с Запада рай коммунизма экономического с бесконечно тянущимся шлейфом на сей раз вполне неизбежных духовных депрессий.

Цель оставалась все та же: старая пуританская мечта о сокрушении сатанинской Европы - миссионеры, поселившиеся в Америке и считавшие ее раем земным, панически страшились прихода Антихриста из Европы.

Но духовного врага духовно же и сокрушают: закат Европы и стал гигантской планомерной акцией по обеспамятованию Европы, превращению ее в сплошную tabula rasa, локковский empty cabinet.

«Предположим, - говорит Локк, - что ум [читай: Европа] есть... белая бумага без всяких знаков и идей».Скажем обобщенно: без воспоминаний. Что же дает Локку право на такое предположение?

Очень своеобразный поворот ума: эти воспоминания, врожденные принципы «не запечатлены в душе [европейца] от природы, ибо они неизвестны детям, идиотам и другим людям».

Немногими страницами позже к числу «детей» и «идиотов» присоединяются «дикари» и «кретины»; невыясненной остается только презумпция «других людей». Вот эти-то другие люди и будут проводить операцию под кодовым названием «Закат Европы», по существу накат на европейское первородство белой краски и превращение его в общеевропейский бланк, заполняемый на сей раз райским американским опытом.

Самое главное - ничему не удивляться. Напротив, ликовать. Вот посмотрите: у нас есть билль о правах, декларация прав, целый рог изобилия прав; мы настолько освободились от предрассудков (или, говоря по-модному, комплексов) наших предков, что считаем нормой, когда членом парламента становится...  «порнозвезда»; когда другая... ну, словом, такая же «звезда» трясется на эстраде, именуя себя «Мадонной», а мы - поди-ка разберись с «детьми», «идиотами», «дикарями» и «кретинами»! - трясемся от восторга и «плюралистически» знаем при этом, что и в Дрездене есть Мадонна, но только Сикстинская.

Ничему не удивляться. Вот вспомним еще раз «величайшего теолога», молящегося о здоровье Сталина, и присовокупим сюда заодно тех американских психиатров, которые, прочитав несколько страниц гегелевской «Феноменологии духа», дали (официальное!) заключение, что человек, написавший это, - шизофреник. Модель вполне знакомая - а почему бы нет?

«Ибо опошлилось само время, и многие даже не знают, в какой степени это относится к ним самим. Дурные манеры всех парламентов, общая тенденция участвовать в не очень чистоплотных сделках, сулящих легкую наживу, джаз и негритянские танцы, ставшие выражением души самых различных кругов, дамы, раскрашивающие на манер девок лица и губы, мания писак под всеобщие аплодисменты высмеивать в романах и театральных пьесах строгие воззрения благородного общества, дурной вкус, проникший вплоть до высшей знати и старых княжеских домов и проявляющийся в сложении с себя всякой общественной обязанности и отказе от прежних нравов, - все это доказывает, что чернь стала задавать тон.

Но пока здесь смеются над благородными формами и старыми обычаями, поскольку не несут их в себе как императив и даже не подозревают, что речь идет о быть или не быть, там, на противоположном конце, они разжигают ненависть, жаждущую их уничтожения, зависть ко всему, что не всякому доступно, что выделяется своим превосходством и оттого подлежит ниспровержению.

Не только традиция и нравы, но и всякий признак утонченной культуры, красота, грация, умение одеваться со вкусом, уверенность в манерах, изысканная речь, сдержанная осанка тела, выдающая воспитанность и самодисциплину, смертельно раздражают низменные ощущения.

Какое-нибудь одно аристократически выточенное лицо, какая-нибудь одна узкая стопа, с легкостью и изяществом отрывающаяся от мостовой, противоречит всякой демократии.

Оtium cum dignitate вместо зрелища боксеров и шестидневных велогонок, осведомленность в благородном искусстве и старой поэзии, даже простая радость от ухоженного сада с красивыми цветами и редкостными плодами вызывают желание поджечь, разбить, растоптать.

Культура в самом своем превосходстве есть враг. Поскольку не могут понять ее творений, внутренне усвоить их себе, поскольку они существуют не «для всех», их надлежит уничтожить.

Но такова именно тенденция нигилизма: никто и не думает о том, чтобы воспитать массу до настоящей культуры; это требует усилий и связано с неудобствами, а возможно, и с рядом отсутству ющих предпосылок. Напротив: само строение общества должно быть выровнено до уровня черни. И да воцарится всеобщее равенство: всему надлежит быть одинаково пошлым.

Одинаково делать деньги и транжирить их на одинаковые удовольствия: panem et circenses - большего и не надо, большее и не лезет в голову. Превосходство, манеры, вкус, любого рода внутренний ранг суть преступления».

Россия- кентавр с европейской головой и азиатским туловищем, - еще столь недавно выглядевшая сплошной политической двусмысленностью с чашами весов и постоянным перевесом то в одну, то в другую сторону, окончательно определялась в «цвете» с победой большевизма.

«Азия отвоевывает Россию, после того как Европа аннексировала ее в лице Петра Великого».

Характерно, что эпохальные события «белой» и «цветной» революций, растягивающиеся в Европе на десятилетия, сжаты в России в пределах одного года: если февральско-мартовская революция относится Шпенглером к разряду «белых» (победа пошлого европейского либерализма над авторитарной структурой государства), то уже октябрьскую революцию он квалифицирует как «цветную» (победа азиатского начала).

«Большевистское правительство не имеет ничего общего с государством в нашем смысле, каковым была петровская Россия. Подобно кипчаку, царству «золотой орды» в монгольскую пору, оно состоит из господствующей орды именуемой коммунистической партией - с главарями и всемогущественным ханом, а также с несметной покорной и беззащитной массой.

От настоящего марксизма тут мало что сохранилось, разве что одни наименования и программы. В действительности налицо чисто татарский абсолютизм, который стравливает весь мир и грабит его, не зная никаких границ, кроме, пожалуй, предусмотрительности, - хитрый, жестокий, пользующийся убийством как повседневным средством власти, ежемгновенно грозящий возможностью нового Чингисхана, который свернет в один рулон Азию и Европу.

Отношение к России отныне в пределах обозримого будущего - ожидание чего угодно. В разговоре с сотрудником «Svenska Dagbladed» 9 ноября 1924 года это выражено самым недвусмысленным образом:

«Ситуация в России после смерти Ленина в высшей степени неясна... Могу лишь сказать, что Западная Европа должна быть постоянно готова к жутким потрясениям».

Во всяком случае было за что ухватиться: именно в лозунге Ницше «Keine amerikanische Zukunft!» (Никакого американского будущего!) единодушно скрещивались мнения как идеологов «консервативной революции, так и ряда отдельных мыслителей, воспринявших мировую войну в контексте смертельной схватки двух типов духовности: немецкого и английcкого.

Реакция в какой-то миг оказалась общенациональной: от транспарантов с надписью: «Боже, покарай Англию!» - до экзальтированных выступлений почтеннейших деятелей культуры, от депутатов рейхстага до томящегося своей безвестностью Адольфа Гитлера, который неистовствовал в толпе, собравшейся на мюнхенской Одеонплатц в день обьявления войны, и слезно благодарил Бога за возможность пережить такое.

Общая схема ситуации сводилась к радикальному противопоставлению двух принципов, толкуемых в добрых традициях отечественной мысли на чисто метафизический лад: английского меркантилизма и немецкого героизма.

Формула еще в 1906 году была найдена Артуром Меллером ван ден Бруком: «Мир принадлежит герою, а не торговцу».

Вальтер Ратенау, будущий министр иностран ных дел, считает главной причиной мирового кризиса дегерманизацию мира, равную для него механизации жизни; Макс Шелер в 1915 году издает книгу «Гений войны и немецкаявойна, две последние главы которой озаглавлены: «Нет - Англии» и «О психологии английского этоса и ханжества», а в приложении саркастически перечисляются категории английского мышления».

«Самая лучезарная особенность нашего мышления, - гласит книга Вернера Зомбарта, вышедшая в том же году и озаглавленная «Торговцы и герои» - состоит в том, что мы уже на этой грешной земле воссоединяемся с божественным... Мы - Божий народ. Как немецкая птица - орел - летит выше всякой твари земной, так и немец вправе чувствовать себя превыше всех окружающих его народов и взирать на них с безграничной высоты... Милитаризм - вот проявление немецкого геройства. Это Потсдам и Веймар в их высшем синтезе. Это «Фауст» и «Заратустра» и бетховенская партитура в окопах».

Понятно, что единственным шансом в этом противостоянии могла стать только соответственно переистолкованная мифологема ницшеанского «сверхчеловека» - теперь уже «правофлангового», на которого равнялся весь взвинченный мессианизм эпохи: от «нового прусского стиля» Мëллера ван ден Брука до планетарно-героической фигуры рабочего в упоенных суровым солдатским лиризмом утопиях Эрнста Юнгера и Эрнста Никиша.

Армия, как национальный символ немцев, освещает  генеалогию национал-социализма:

Гитлер никогда не достиг бы своей цели, если бы Версальский договор не упразднил немецкую армию. Запрет, наложенный на всеобщую воинскую повинность, лишил немцев их исконной замкнутой массы.

Военные занятия, отнятые у них отныне, строевая подготовка, возможность получать приказы и отдавать их дальше все это стало тем, чего они должны были добиваться всеми средствами.

Запрещение всеобщей воинской повинности есть рождение национал-социализма...

Каждый немец-мужчина, женщина, ребенок, солдат или штатское лицо может стать национал социалистом...

Слово «Версаль» означает для немца не столько поражение, которого он никогда не признавал фактически, сколько запрет армии, запрет определенного священнейшего занятия, без которого он с трудом мог представить себе жизнь.

Запрет армии был подобен запрету религии.

Элиас Канетти «Массы и власть»

В знаменитом вопросе римского прокуратора: «Что есть истина?» - единственном слове в Новом Завете, отмеченном печатью расы, - заключен весь смысл истории: монополия практического начала, ранговая значимость государства, войны, крови, абсолютное всемогущество успеха и гордость за свою великую судьбу.

На это не уста Иисуса, а его безмолвствующее чувство ответило другим вопросом, имеющим решающее значение для всего религиозного: «что есть действительность?» Для Пилата она была всем, для него самого ничем...

Прирожденный политик презирает оторванные от жизни умозрения идеолога и моралиста в самом средоточии своего фактического мира - и он прав. Для верующего греховны и лишены вечной значимости всякого рода честолюбие и успех исторического мира - и он также прав.

Властитель, собирающийся реформировать религию, ориентируясь на политические, практические цели, есть глупец. Моралист, стремящийся инкрустировать в мир действительности истину, справедливость, согласие, примирение, есть в равной степени глупец.

Ни одна вера еще не изменяла мира, и никакой факт не в состоянии опровергнуть веру. Не существует никаких мостов между направленным временем и безвременно вечным, между ходом истории и пребыванием божественного миропорядка, в строении которого «Стечение обстоятельств» служит выражением высшего проявления каузальности.

«Мои воспоминания, просто заметки; заглавие: «Жизнь отщепенца». Без семьи. Одна безотрадность. Даже рождественский праздник и то украдкой! - Мне незнаком уют северонемецкой домашней обстановки, семейная идиллия, дружба... Новый тип биографии: чисто душевно. Как душа тщится найти выражение. Одиночество. - Заглавие: «Одиночество». - Нелюдимость. Отвращение к писанию для «других»».

«Когда ребенком я плакал украдкой по ночам, чтобы никто не заметил, и когда у меня уже не бывало слез, я все время выговаривал одно слово, звучание которого напоминало мне последний всхлип: «Могgenröte» (утренняя заря).

Тогда это происходило со мной как бы машинально; теперь я понимаю его смысл. Ясность, утренняя прохлада, которым нельзя радоваться. Ночью можно по крайней мере грезить».