Серебряная корона

— ...Иногда полезно разъехаться на время и подумать, что тебе нужно. Какими ты видишь дальнейшие отношения. И сколько готов за это заплатить. Последние недели я много об этом думала.
— Ты его любишь? — спросила Биргитта с интересом.
— Да. Но мне не нравится, что он думает сперва о себе, а уж потом о семье. С ним не так-то просто. Думаю, он меня тоже любит. Но свою свободу — больше. — Мария сама удивилась собственной откровенности.
— Я, наверно, такая же. — Биргитта повертела свой бокал и отпила глоток. — Мне кажется, мне нужна большая свобода, чем Арне может мне позволить.
— В каком смысле?
— Он не дает мне встречаться с друзьями-мужчинами. Звонит моим друзьям и проверяет, где я. Иногда он заявляется ко мне, хотя должен быть на работе. Когда я пытаюсь с ним об этом говорить, он отмалчивается.
— Между твоей потребностью в свободе и поведением Кристера есть большая разница. — Мария подперла голову руками. — Мой муж хочет свободы без ответственности за семью, хочет следовать своим импульсам, приходить и уходить когда ему нравится. А то, что ты описываешь, это гипертрофированная ревность.

— Помню, в детстве я был на одной свадьбе, — сказал Хартман, — на настоящей крестьянской свадьбе на Готланде. В начале праздника кто-то в шутку крикнул: «Русские идут!» Все гости выскочили из дому и спрятались в кустах. Потом хозяевам с трудом удалось заставить их вернуться, пришлось и едой заманивать, и принуждать, и уговаривать. — Лицо Хартмана осветила широкая улыбка. — У нас иногда летом живут дачники из Германии, они любят пошутить. Кто-нибудь из них идет во двор и кричит: «Русские идут!» И все шведки вылетают, подняв руки и крича: «А-а-а!»
— Страх перед русскими сидит у народа в подкорке, — сказала Вега...

Вега подошла к газону, достала из кармана фартука ножницы и отрезала только что распустившуюся розу, без сомнения, самую красивую в саду, бордовую, сорта «Queen of Hearts». И протянула Биргитте — без слов, но всем своим видом излучая любовь.
— Если она будет сидеть в лавке на площади до конца дня, то роза завянет, — хмыкнул Хартман.
— И не надо! Эта роза важна сейчас, — с улыбкой сказала Вега.
Это прекрасное мгновение Мария вспомнит еще не раз. Вега не была богатой. Но, чтобы сделать незабываемый дар, богатства не нужно. Важно, что дар — от сердца и с любовью. Эта роза важна сейчас. Дар такой неподкупной женщины, как Вега, дороже золота, подумала Мария и ощутила невольную симпатию к своей хозяйке.

— Кристер решил остаться у матери в Кронвикене. Она прекрасно умеет им манипулировать.
— Это он сам позволяет собой манипулировать, Мария. Что он говорит, когда ты ему объясняешь, что тебе нужно, а что нет?
— Он считает, что я должна была остаться с ним в Кронвикене. А я решила, что в этот раз не намерена уступать его упрямой мамаше, Гудрун. Кристер считает, она такая добрая, мне просто надо попробовать к ней приноровиться, она ведь желает нам только добра. Осенью я сшила Линде платье для рождественского праздника. Шила его несколько недель подряд, каждый вечер, мне так хотелось подарить ей такое же платье, как на картине Карла Ларсона «Бритта в костюме Идунн», там, где она с яблоками. Линда так любит эту картину! Так вот, в сочельник является Гудрун с платьем, которое купила в городе: из золотой парчи, короткое-прекороткое и с декольте, как носят взрослые тетки, которые охотятся на мужиков. Мне не нравятся такие платья для девочек, и она это прекрасно знает. Поэтому, не спросив меня, она отдала платье Линде. Я расстроилась, а Кристер сказал, что зря. Мол, мое платье Линда сможет надеть в другой раз. Это только один пример, а таких много.
— Не могу ничего посоветовать. Я знаю, ты заботишься о семье, но ведь ваши отношения зависят не только от тебя одной. Он тоже должен нести ответственность. Да и совмещать работу полицейского с семейной жизнью не так-то просто. Сама знаешь.
— Да, у нас многие женщины развелись. Пожалуй, ты прав. Но я не хочу разводиться. Не хочу делить детей. Я не хочу уезжать из домика у моря и не хочу жить ни с кем, кроме Кристера. Иначе все теряет смысл. Видимо, я его все-таки люблю.

Грудь болела, кровотечению не было конца. Новорожденный Арне смотрел на нее с упреком и кричал не переставая. У нее не хватало молока. Она была негодная мать. Младенец орал до красноты и пинал ее своими потными ножками. Чтобы наказать его, она не меняла ему пеленки. Это ведь так противно! Она видела, что он ненавидит ее. Он неотрывно смотрел на нее своими злыми маленькими глазками и изводил ее криком, краснолицый, морщинистый уродец. Она крепко держала его в руках, чтобы показать, кто главный. Чаша терпения переполнилась, когда Ансельм не смог спать из-за криков младенца по ночам. Смотри у меня, чтобы ребенок не пикнул, черт тебя дери. Она носила Арне взад-вперед по саду, качала и трясла его, ее тошнило от усталости. Негодная! Ярость овладела ее ладонями. И случилось то, что не должно было случиться. Она его ударила. Он кричал, и она его била, вместо того чтобы понять его. Пусть слушается, пусть ведет себя как положено.

В двенадцатой палате лежали Маргит и Свея. Последняя работала медсестрой в Эксте так долго, что никто и не помнил, с каких пор. Поэтому у нее, как она сама полагала, были некоторые привилегии. Свея не вставала с постели, пока врач на обходе не просил ее подняться, невероятно привередничала в еде и придерживалась мнения, будто вода в любом виде ей противопоказана. Видите ли, у нее астма.
Было больно видеть, что сделало время с этой когда-то умной и сердечной женщиной. Из верной подруги, поддерживавшей Мону в трудное для нее время, она превратилась в скандальную и вечно недовольную старушенцию. На старости лет она заработала астму и в какой-то мере сама превратилась в эту болезнь. Она так и представлялась временному персоналу, выходившему летом на подмену, — «Астма». В последнее время у нее к тому же стало развиваться слабоумие, развязавшее ей язык. Невероятная смесь из божественных откровений, сюжетов мыльных опер и реальных эпизодов прошлого текла из ее рта непрекращающимся потоком разной степени прозрачности.