Сингапурские этюды

Теперь птицы были прикрыты чехлами, кто-то уже укладывал клетки в машину, кто-то пошел искать такси… И вдруг в одной из клеток раздался сухой шорох, движение, и на негромкой ноте возник звук. Сначала робкий, будто журчание ручья, потом увереннее тверже. И вот уже рвется с всхлипом. И взорвались пронзительные трели, подхватили этот звук. Звучал многоголосый хор…
Древние славяне уверяли, что птица поет от избытка чувств. Ученые-орнитологи утверждают, что пение птиц — это сигнал. Иногда он означает: гнездо занято.
О чем пели эти птицы и почему явственно слышался плач в этих звуках? О чем плакали баловни судьбы, окруженные таким вниманием и лаской? Капля росы в пять утра, плоды папайи, кузнечики от господина Тана, теплая ванна с белым перцем. Что это было? Зов крови, зов джунглей?

В колониальные времена город строился явно не для пешеходов. Английские администраторы рассуждали примерно так: большие господа — «туан бесар», малые господа — «туан кечил» и просто «туаны» помельче, но все-таки свои, европейцы, пешком не ходят, а прочие, те, кто стоял у основания пирамиды — разгружал олово и каучук в порту, расчищал джунгли, строил бунгало для больших господ, в расчет не шли.
Вот и не делали тротуары. Печальное зрелище являли собой люди на островах безопасности — барьерчиках, разграничивающих потоки машин. Как куры на жердочках, они стояли там, тщетно пережидая бесконечный поток. Было это в 1971 году.

А вот свидетельство лингвистической ловкости (или неграмотности — все зависит от того, как мы оценим ситуацию). Шел концерт художественной самодеятельности в школе. Исполнители сменяли друг друга. Пришла пора танца с веерами, но девочки замешкались, не зная, где переодеться. И тогда раздался звонкий голос учительницы: «Сиапа эктинг ке лау тенг». «Сиапа» — по-малайски, «кто», «эктинг» — английское «выступать», «ке лау тенг» — на фуцзяньском диалекте китайского «идти наверх». «Кому выступать, быстро наверх», — примерно так звучал призыв. И самое поразительное, никто из девочек не удивился, не переспросил — все дружно пошли наверх.

Представьте зеленое поле стадиона. На нем — зрители. Птицы в клетках — на трибунах. Турнир длится с восьми утра до двенадцати дня. Четыре раунда. Все должно быть справедливо. Одни птицы лучше поют утром, после глотка свежей росы, у других голос крепнет по мере того, как набирает силу солнце. Судьи — самые авторитетные, самые музыкальные. Победители определяются не только по красоте голоса. Имеет значение и манеры птицы — как она держится, двигается, а для шармы, например, важно, как она владеет своим изящным гибким темно-синим хвостом (он в два раза длиннее туловища, и китайцы так и называют шарму — «птица с длинным хвостом»).

Был канун дипавали, праздника, может быть, самого любимого индийцами. Почему дипавали? Дипа — это маленькие плошки из обожженной глины, которые наполняют кокосовым маслом и зажигают в честь жены Вишну — Лакшми — богини счастья. Вали — ряды, вереница. Вереница огней — вот что такое дипавали. По поверью, Лакшми возвращается на землю только на один день, чтобы принять благодарение. В этот день дома индусов уже несколько тысячелетий — светятся. На стенах, верандах, террасах, крышах — всюду огни. Теперь электрическими лампочками заменили глиняные дипа, и уже нет того густого облака дыма, которое поднималось над городом в полночь, когда гасли огни. Но каждый уважающий себя индус всегда зажигает хотя бы один масляный светильник, чтобы не нарушать традицию.

Вы думаете, кари — это жгучая острота? Может быть. Но это еще не все. Кари — это бесконечность. Кто-то сравнил хороший кари с шуткой. Пряной, острой, порой умеренной, но всегда уместной. Эта непостижимая индийская приправа состоит из множества специй, само упоминание о которых воскрешает в памяти прочитанные в детстве книжки о колониальной торговле пряностями, средневековых докторах из Салерно, восклицавших: «Разве может умереть человек, вырастивший шалфей в своем саду?!». Эти врачеватели были убеждены, что шалфей улучшает память и обеспечивает долголетие. В средние века люди грезили пряностями, ренту и налоги платили порой перцем, за фунт имбиря можно было купить овцу. Лондонским портовым грузчикам зашивали карманы, чтобы не было у них соблазна похитить вожделенные специи.

Накануне был долгожданный вечер в уютной голубой аудитории Национального музея. Поэты читали стихи о детстве, когда «молодой месяц казался колыбелью, а полная луна напоминала доброе лицо бабушки», о музыке этого непостижимого оркестра керончонга, «подобной бурной реке, которую не перейдешь вброд», о рикше, что «медленно катит свои печали по улице в тщетном ожидании пассажира», о рыбаках, что чинят старые сети под тяжелыми лучами солнца, а «рыба все дальше уходит вместе с морем, постепенно уступающим берегу»…
Стихи были разные, но почему-то из многих других запомнились именно эти, не отпускают, стучат в висках: «В знойный день жди любых неожиданностей…»