The Baker's Daughter

Любовь - это по чуть-чуть каждый день, это когда каждый день заботятся, греют и прощают.

Мы все немножко врем о себе, о своем прошлом и настоящем. Мы думаем, что есть ложь маленькая и незначительная, а есть большая и обличающая. А лжи все одинаковые. Только Бог знает, как все было, пусть он и судит.

– Тут никто не виноват. Иногда не поймешь, пока не попробуешь, – сказала Элси.

– Гут, – одобрила Элси, тоже отломила хлеба и сунула в рот. – Значит, вы хотите поговорить со мной о старости.
Реба поспешно сглотнула, слегка поперхнувшись.
– Нет-нет. Я пишу рождественскую историю. – Она собралась с духом. – О том, как разные люди в нашем городе празднуют Рождество.

Теперь Реба, уже взрослая, еще сильнее хотела сбежать из своей жизни. Иногда в аэропорту или на вокзале, среди людей, которых больше не встретишь, Реба делала вид, что она – не она, и, что больше всего пугало, сама верила своим фантазиям.

Рядом с Йозефом Элси легко притвориться одной из них – принцессой Третьего рейха. Притвориться, что снаружи нет ни голода, ни страха.

Элси припомнила вздорные обвинения Кремера. Люди явно болтают про нее и ее семью. Если мальчик умрет у них на пороге, гестапо решит, что это она помогла ему сбежать. Она закрыла глаза. В голове бухал молот. Всего лишь ребенок, никакой угрозы, неважное дело. Завтра его можно выставить, завести по тропинке куда-нибудь в лес, на Экбауэр, и там оставить, как Гензеля и Гретель. Ну и что? Всего лишь мальчик. Всего лишь еврей. Хорошо бы он просто исчез, и все.

Вот почему она не носила кольцо. Если выйти замуж за Рики, придется сделать выбор: или вечно лгать – или предъявить настоящую себя и рискнуть потерять его. Жаль, что о прошлом нельзя умолчать. Прежде чем выходить замуж, ей нужно отделить правду от лжи.

Меня бесят эти новые жертвы, это кровопролитие. Я понимаю, что нет лучшей гибели, чем за нашу Родину, но проклинаю иноземных дьяволов, проливших арийскую кровь. Нас не растопчут. Пламя нашего факела разгорится ярче, Германия одержит победу! Фюрер сказал: «Германский народ всегда будет верить в своих воинов». И наша вера прочна.

Джейн улыбнулась:
– Если где-то родились, это не значит, что вы дома. Иногда я вижу поезд – так бы и вскочила, уехала подальше. Вижу след от самолета – представляю: вот бы мне туда. Мама говорит, я мечтательница, фантазерка, выдумщица, – но как ни назови, лучше бы я такой не была. Ничего хорошего от этой мечтательности.

– Я сейчас. – И ушла за занавеску, туда, где виднелись стальные кастрюли и широкий дубовый пекарский стол.

"Надо понимать и помнить свое место в этих событиях. Если пытаться забыть, убежать от своих страхов, сожалений и проступков, они догонят тебя и поглотят твою жизнь..."

– Этот хлеб – он на самом деле празднует жизнь, – объяснил Рики. – Для мексиканцев смерть не то, что для людей европейской культуры. Для нас смерть и жизнь всегда рядом. Она даже романтична. Как прекрасная дама.

Реба открыла книгу на завернутом уголке. «Испытание существованием».

И храбро павшие в бою
Не смогут удивленья скрыть,
Узрев, что мужество в раю
Должно, как на земле, царить.

– Рики – настоящий мужчина, я таких больше не знаю… и я люблю чизкейк.
– А, – прошептала Диди. – Чизкейк. – Она кивнула. – Ну, может, он не чизкейк. Может, он молочник.

Невозможно заставить другого поверить в твою правду, невозможно заставить простить. Мы можем отвечать только за себя. – Диди прижала Ребу к груди. – Прости, что я тогда не была с тобой. Прости, что мы так долго не говорили о папиной смерти.

– Наверное. Формально отказа не было. Просто поссорились, и он съехал. И вот уже больше месяца не общаемся. – У нее перехватило горло. Глаза обожгло.
– Так проще, верно? – сказала Диди.