Сказка о подушке.

С некоторого времени царь потерял способность спать. Лучшие врачи и маги не могли излечить его от этого смертельного недуга. Ни одно снотворное не действовало на царя. День и ночь он метался на своей постели с открытыми глазами, и его мозг был истощен постоянной, непрерывной, бесконечной работой воображения. Он умирал. Казалось, ничто не может его спасти. И вот однажды, глухой ночью, когда ангел смерти уже совсем низко летал над его головой, в спальню царя тайно пробралась босиком самая молодая, и самая прелестная, и самая любимая из его жен в тончайших, полупрозрачных шальварах в пестрых цветочках, потрогала своими нежными пальчиками изголовье царя и сказала:
– Дорогой, мне кажется, я знаю причину твоей болезни. Не можешь ли ты ответить мне на один вопрос: давно ли ты спишь на этой подушке?
– Давно.
– А когда ее перебивали в последний раз и подсыпали в нее нового пуха?
– Сравнительно недавно.
– И конечно, это делала твоя первая, главная жена?
– Ну да, по обычаю.
– Так вот что я тебе скажу, любимый: старушка переложила пуха. Я ничего не хочу сказать о ней плохого. Она это сделала любя, чтобы тебе было лучше. Но потрогай – она его так набила, что подушка стала как каменная. Разве на ней заснешь? Дай, милый, я выпущу из нее лишний пух, и ты сразу забудешь, что такое бессонница.
Она вспорола своими проворными ручками наволоку и вынула несколько горстей драгоценного пуха, затем взбила подушку, царь положил на нее свою голову, почувствовал воздушную прохладу и легкость и заснул блаженным сном, а младшая жена выгнала полотенцем ангела смерти в форточку и, поцеловав своего повелителя и возлюбленного, удалилась неслышно, как и пришла.

Но сказка на этом, однако, не кончается.

Царь стал сразу же засыпать, как только ложился, и спал долго и сладко до самого позднего утра, когда ему приносили кофе с молоком. Сначала ему это очень нравилось, но потом он заметил, что совсем перестал перед сном размышлять о судьбах своего царства и даже немного поглупел. Тогда он позвал к себе молоденькую жену и шепнул ей на ухо:
– Старушка, конечно, тогда сильно переложила пуха, это верно, но ты – о самая моя любимая! – сделала мой сон слишком легким, счастливым и бездумным. А для царя это не годится. Не можешь ли ты добавить в подушку совсем небольшую горсточку пуха, чтобы я засыпал не сразу и у меня было бы немного времени для полезных размышлений?
– С удовольствием, дорогой, – ответила младшая жена и добавила в подушку царя одну, совсем маленькую горсточку лебяжьего пуха.
– Вот теперь будет в самый раз, – сказал царь, и с той поры ежедневно перед сном его посещали самые важные мысли.
Разумеется, эти мысли не всегда были веселые, но зато они всегда озаряли его душу светом истины.

Он был один во всем этом мире, испытывая странное чувство освобождения, от которого захватывало дух и вместе с тем не только не давало желанной свободы, но, наоборот, приковывало к земле страшной силой такого горя, самую возможность которого он даже не мог себе раньше представить. Но все же это была свобода, и для того, чтобы она стала полным освобождением – совершенной идеальной свободой, - надо было освободиться от всего матерьяльного, что связывало его с отцом. От всего, кроме любви к нему. Любовь была неистребима.

Заметив, что я теряю сознание, старуха сделала небольшую паузу и бросила мне якорь спасения в виде вопроса, что я думаю об абстракционистах? Она пришла в неописуемый восторг, услышав в ответ, что абстракционизм не имеет ничего общего с искусством, в частности с живописью, а скорее всего бессознательная попытка создать третью сигнальную систему связи, и затем обрадовалась, как дитя, и даже захлопала в ладоши, узнав, что я являюсь основателем новейшей литературной школы мовистов, от французского слова mauvais – плохой, – суть которого заключается в том, что, так как в настоящее время все пишут очень хорошо, то нужно писать плохо, как можно хуже, и тогда на вас обратят внимание; конечно, научиться писать плохо не так-то легко, потому что приходится выдерживать адскую конкуренцию, но игра стоит свеч, и если вы действительно научитесь писать паршиво, хуже всех, то мировая популярность вам обеспечена.

Я еду по Москве, и на моих глазах происходит чудо великого разрушения, соединен-
ного с еще большим чудом созидания и обновления. В иных местах рушатся и сжигаются
целые кварталы полусгнивших мещанских домишек, и очищающий огонь прочесывает рас-
каленным гребнем землю, где скоро из дыма и пламени возникнет новый прозрачный парк
или стеклянное здание. В иных местах очищение огнем и бульдозерами уже совершилось, и
я вижу древние – прежде незаметные – постройки неслыханной прелести и яркости красок,
они переживают вторую молодость, извлекая из захламленного мусором времени драгоцен-
ные воспоминания во всей их подлинности и свежести, как то летнее, бесконечно далекое
утро, когда курьерский поезд, проскочив сквозь каменноугольный газ нескольких черных
туннелей, внезапно вырвался на ослепительный простор и я увидел темно-зеленую сева-
стопольскую бухту с заржавленным пароходом посередине, а потом поезд остановился, и я
вышел на горячий перрон под жгучее крымское солнце, в лучах которого горели привокзаль-
ные розы – белые, черные, алые, – расточая свой сильный и вместе с тем нежный, особый
крымский аромат, говорящий о любви, счастье, а также о розовом массандрском мускате и
татарском шашлыке и чебуреках, надутых горячим перечным воздухом.

Красное кресло, как бы предназначенное для главного судьи, стояло одиноко, и не каж-
дый мог догадаться о его назначении. Не для дожа ли венецианского оно было предназна-
чено? Отнюдь! Оно было мне странно знакомо. Оно было выходцем из моего детства, когда я
впервые вместе с покойным папой и покойным братцем вступил на площадь Святого Марка,
окруженный стаей грифельно-серых голубей, хлопающих крыльями вокруг нас на высоте не
более двух аршин над плитами знаменитой площади, над нашим папой в соломенной шляпе
и люстриновом пиджаке, прижавшим к груди красный томик путеводителя «Бедекер».
Это было кресло, на которое мог сесть любой смертный, желающий почистить свои
ботинки. Стоило только сесть на него, как тотчас откуда ни возьмись появлялся синьор в
жилетке поверх белой сорочки с рукавами, перехваченными резинкой, вынимал из потай-
ного ящика под креслом пару щеток, бархатку, баночки с кремами. Он стучал щеткой о
щетку, и этот стук напоминал пощелкиванье кастаньет и какой-то ранний рассказ мулата о
Венеции – первые пробы в прозе.
Синьор садился на скамеечку у ваших ног и, напевая приятным голосом «О, соле мио»,
начинал чистить ваши ботинки, придавая им зеркальность, в которой криво отражались три
византийских купола Сан-Марко.
В последний раз я взглянул на опасную пустоту вокруг бархатного кресла, и этого было
достаточно для того, чтобы его величественное видение преследовало меня потом всю жизнь
до того самого мига, когда вдруг под нами на глубине нескольких километров не открылись
вершины Альп, над которыми пролетал из Милана в Париж наш самолет – как любят выра-
жаться обозреватели-международники, воздушный лайнер.

О, как много чужих стихов накопилось в моей памяти за всю мою долгую жизнь! Как я их любил! Это было похоже на то. что, как бы не имея собственных детей, я лелеял чужих. Чужие стихи во множестве откладывались в моем мозгу, в том его еще мало исследованном отделе, который называется механизмом запоминания, сохраняющим их навсегда наряду с впечатлениями некогда виденных картин, слышанной музыки, касаний, поцелуев, пейзажей, пробежавших за вагонным окном, различных элементов морского прибоя - его цвета, шума, подводного движения массы ракушек и камешков, многообразия его форм и цветов, его хрупкого шлейфа, временами закрывающего мокро-лиловый песок мировых пляжей Средиземного и Черного морей, Тихого и Атлантического океанов, Балтики, Ла-Манша, Лонг-Айленда...